Роберт Уилсон – Спин (страница 29)
– Как она вообще могла подумать?..
– Вот именно, это была выдумка, а не предположение. Сам посуди: между Дианой и Эдом никогда не было особенной любви. Диане казалось, что отец ее игнорирует, и в некотором смысле она была права. Эду не нужна была дочь, ему нужен был преемник, наследник мужского пола. У него имелись большие надежды, и так уж вышло, что я их оправдал. Диана стала для него помехой, обузой, требующей внимания. Он ожидал, что ее воспитанием будет заниматься Кэрол, а Кэрол… – он снова пожал плечами, – Кэрол не справилась со своей задачей.
– И Диана выдумала эту… историю?
– Скорее сделала логические выводы. Объяснила себе, почему Эд позволил вам с матерью жить на его участке и почему Кэрол всегда такая несчастная. А самое главное, повысила самооценку – ведь твоя мать всегда была к ней добрее и внимательнее, чем Кэрол. Диане нравилось думать, что она кровная родня семейства Дюпре.
Я взглянул на Джейсона. Лицо бледное, зрачки расширены, пустой взгляд устремлен в окно. Я напомнил себе, что он мой пациент, который демонстрирует вполне предсказуемую психологическую реакцию на сильнодействующий препарат. Напомнил себе, что именно он пару часов назад горько плакал над лужицей собственной мочи.
– Пожалуй, мне пора идти, Джейсон, – сказал я.
– Что, противно слушать? Думал, взрослеть не больно?
Не успел я ответить, как он посмотрел на меня и заглянул мне в глаза. Впервые за вечер.
– О господи. Начинаю подозревать, что я плохо себя веду.
– Лекарство…
– Веду себя чудовищно. Тайлер, извини, прости меня.
– Поспишь, и утром тебе полегчает. Но ближайшие пару дней тебе не следует показываться в «Перигелии».
– Договорились. Завтра заедешь?
– Да.
– Спасибо, – сказал он.
Я ушел, не ответив.
Звездное садоводство
То была зима наших надежд: множество пусковых платформ возводили не только на мысе Канаверал, но и в пустыне юго-запада, в Южной Франции и Экваториальной Африке, в китайских Цзюцюане и Сичане, в российских Байконуре и Свободном: платформы поменьше, для посевных запусков на Марс, и платформы побольше, для так называемого крупняка, монструозных ракет-носителей, которые доставят добровольцев на условно пригодный для обитания Марс, если первоначальное терраформирование увенчается успехом. То была зима, когда кластеры порталов разрастались, словно буйные железные чащобы с бетонными корнями, щедро орошенные потоками федеральных денежных средств.
Первые посевные ракеты выглядели не столь эффектно, как пусковые платформы: шаблонные носители, массово изготовленные по образу и подобию старинных «Титанов» и «Дельт», упрощенные настолько, что в них не было ни единой унции лишнего веса, ни единого микрочипа лишней электроники. Когда зима сменилась весной, эти ракеты – имя им было легион, и походили они на трехгранные тополя – расселились по временным обиталищам, исполненные спокойной решимости доставить дремлющую жизнь в далекие бесплодные края.
В каком-то смысле в Солнечной системе тоже наступила весна – или, по крайней мере, затянувшееся бабье лето. Гелиевое ядро Солнца истощалось, и одновременно с этим росла зона, пригодная для обитания; теперь она почти достигла Марса, а позже захватит и Ганимед: этот спутник Юпитера с жидким ядром был еще одним кандидатом на терраформирование, но на более поздней стадии. Летом на Марсе становилось все теплее, и за миллионы лет в атмосферу сублимировался грандиозный тоннаж прежде замороженного СО2 и пара талой воды. В самом начале Спина атмосферное давление на поверхности планеты составляло где-то восемь миллибар – то есть соответствовало давлению разреженного воздуха в трех милях над пиком Эвереста. Теперь же, еще до человеческого вмешательства, климат на Марсе стал примерно таким же, как на вершине какой-нибудь арктической горы, окутанной облаком углекислого газа, – то есть погоды там стояли самые благоприятные (разумеется, по марсианским меркам).
Но мы собирались доработать этот процесс. Собирались напитать атмосферу планеты кислородом, озеленить низменности и создать водоемы там, где периодически таял подпочвенный лед, извергая гейзеры пара и порождая густые лужицы токсичной грязи.
То была зима наших надежд, и мы пережили ее, взирая в будущее с безрассудным оптимизмом.
Третьего марта, незадолго до первой волны посевных запусков, Кэрол Лоутон позвонила мне на домашний телефон. Сказала, что с матерью случился тяжелый апоплексический удар и что она, вероятнее всего, не выживет.
Я договорился с местным доктором, чтобы тот прикрыл меня в «Перигелии», после чего отправился в Орландо и купил билет на первый утренний рейс до округа Колумбия.
Кэрол – предположительно трезвая – встретила меня в Вашингтонском национальном аэропорту имени Рональда Рейгана. Встретила с распростертыми объятиями, и я обнял ее. Обнял женщину, никогда не проявлявшую ко мне никаких чувств, кроме недоуменного равнодушия, – за все те годы, что я прожил на ее земельном участке. Затем она сделала шаг назад и положила дрожащие руки мне на плечи:
– Тайлер, я так тебе сочувствую…
– Она жива?
– Пока держится. Нас ждет машина. Поговорим по дороге.
Я проследовал за нею в автомобиль, предоставленный, должно быть, самим И Ди: черный лимузин с федеральными стикерами на номерных знаках. Шофер без лишних слов поставил мою сумку в багажник, коснулся фуражки в ответ на мое «спасибо» и уселся на водительское сиденье, тщательно изолированное от роскошного пассажирского салона. Не дожидаясь указаний, он направил лимузин в сторону больницы Университета Джорджа Вашингтона.
Кэрол исхудала с нашей последней встречи. На фоне кожаной обивки она походила на птицу. Вынула из крошечной сумочки хлопчатобумажный платок, промокнула глаза и сказала:
– Вчера потеряла контактные линзы. Выплакала, представляешь? И смех и грех. Люди склонны воспринимать некоторые вещи как должное. Я, к примеру, не представляла наш дом без твоей матери, без наведенного ею порядка, без чувства, что она рядом, стоит только пересечь лужайку. Ночью я, бывало, просыпалась – я плоховато сплю, но ты, наверное, этому не удивишься, – просыпалась с ощущением, что наш мир так хрупок и я вот-вот провалюсь вниз, прямо сквозь пол, и буду падать бесконечно долго, а потом представляла, как в домике напротив крепко спит твоя мать. Спит без просыпу. Как в зале суда: улика номер один – Белинда Дюпре – доказывает, что у людей бывает спокойно на душе. Если ты этого не знал, Тайлер, так знай: она была опорой нашего семейства.
Пожалуй, знал, подумал я. На самом деле мы жили как одна семья, хотя в детстве я по большей части замечал несхожесть между двумя домами: моим, скромным, но спокойным, и Казенным, где игрушки были подороже, а прения пожарче.
Я спросил про И Ди – приезжал ли он в больницу.
– Эд? Нет. Он занят. Когда отправляешь космические корабли на Марс, не обойтись без постоянных застолий в даунтауне. Знаю, Джейсон не выбирается из Флориды по той же причине, но он, наверное, работает над практической стороной дела – если она вообще есть, эта практическая сторона, – а Эд трудится фокусником: выуживает деньги из всевозможных шляп. Но не сомневаюсь, что ты увидишь его на похоронах.
Я поморщился, и она виновато взглянула на меня:
– Если вдруг. Но врачи говорят…
– Что она не поправится.
– Что она умирает. Да. Как врач врачу – ты же помнишь, Тайлер, что я тоже врач, что у меня когда-то были пациенты? Давным-давно, когда я еще могла работать. А теперь ты сам стал врачом, и у тебя собственная практика. Боже мой.
Я был благодарен ей за грубоватую прямоту. Наверное, из-за вынужденной трезвости Кэрол вернулась в ярко освещенный мир, которого избегала вот уже двадцать лет, и он оказался таким же мерзким, как и двадцать лет назад.
Мы прибыли в больницу Университета Джорджа Вашингтона. Кэрол уже познакомилась с сестринским персоналом в отделении реанимации, и мы беспрепятственно добрались до палаты моей матери. Когда Кэрол задержалась у двери, я спросил:
– Будете входить?
– Я… нет, пожалуй, не буду. Уже попрощалась несколько раз. Мне нужно побыть там, где воздух не пропитан дезинфектантами. Выйду на парковку, выкурю сигарету с санитарами, пока те отдыхают от своих каталок. Там и встретимся, хорошо?
Хорошо, кивнул я.
Мать была без сознания, увитая трубками и проводами; за дыхание отвечал аппарат, сопевший в унисон с ритмичными подъемами и опаданиями ее грудной клетки. С последней нашей встречи мать поседела. Я погладил ее по щеке. Никакой реакции.
По злосчастному врачебному наитию я приподнял ей веко: наверное, хотел взглянуть, насколько расширены зрачки. Но одним из последствий удара стало кровоизлияние в глаз, и он был красный, как спелый помидор черри.
Я уехал из больницы вместе с Кэрол, но от приглашения на ужин отказался: сказал, что сам себе что-нибудь приготовлю.
– Наверняка на кухне у матери найдется что-нибудь съестное, – предположила она. – Но если захочешь пожить в нашем доме, с огромной радостью тебя примем. У нас тебе всегда рады. Хотя сейчас тут беспорядок: без присмотра твоей матери прислуга слегка распустилась. Но не сомневаюсь, что мы сумеем предложить тебе сносную гостевую спальню.
Я поблагодарил Кэрол, но сказал, что предпочту остановиться на другом конце лужайки.