Роберт Стивенсон – Отлив (страница 5)

Они не кончили еще надписывать адреса, когда небрежной походкой подошел клерк, ухмыляясь и помахивая конвертом, как человек, который очень доволен собой. Он заглянул Геррику через плечо.

– Это что? – спросил он. – Да вы вовсе не домой пишете.

– Нет, все-таки домой, – возразил Геррик, – она живет у моего отца. А-а, я понял, что вы имеете в виду, – добавил он. – Мое настоящее имя Геррик. Я такой же Хэй, как и вы, смею думать.

– Ловко забили шар! – клерк расхохотался. – Меня звать Хьюиш, ежели хотите знать. На островах у всех имена выдуманные. Ставлю пять против трех, что у нашего капитана тоже не свое.

– Угадали, – ответил капитан. – Своего я не выговаривал с того дня, как вырвал заглавную страницу из Боудича и забросил его к черту в океан. Но вам, ребятки, я скажу: меня зовут Джон Дэвис. Я Дэвис с «Морского скитальца».

– Быть не может! – вставил Хьюиш. – А что это был за корабль? Пират или работорговец?

– Это был самый быстроходный барк, когда-либо выходивший из Портленда, штат Мэн, – ответил капитан, – а потерял я его так, что с таким же успехом мог сам провертеть сверлом дыру у него в борту.

– Так вы его потеряли? – протянул клерк. – Надо думать, он был застрахован?

Не получив ответа на свою шутку, Хьюиш, все еще распираемый желанием поговорить, перескочил на другой предмет.

– Очень мне охота прочесть вам мое письмо, – начал он. – У меня недурно получается, когда я в ударе, а я придумал первоклассную шутку. Я с ней познакомился в Нордэмптоне, она служила в баре: такая свеженькая миленькая штучка, бездна шику. Мы с ней спелись, точно актеры в театре. Я на эту девчонку потратил, наверное, не меньше пяти фунтов. Ну вот, я вспомнил ее имя, написал ей и нарассказал, будто я разбогател, женился на королеве Островов и живу в прекрасном дворце. Наврал с три короба! Я вам прочту кусочек про то, как я в цилиндре открывал парламент у черномазых. Обхохочетесь!

Капитан вскочил.

– Вот что ты сделал с бумагой? Стоило мне ее для тебя клянчить!

Вероятно, счастье для Хьюиша (которое в конце концов обернулось несчастьем для всех), что как раз в эту минуту на него напал обычный изнуряющий приступ кашля, – в противном случае товарищи покинули бы его – так велико было их негодование. Когда приступ миновал, клерк подобрал свое письмо, упавшее на землю, и разорвал на клочки.

– Довольно с вас? – угрюмо спросил он.

– Не будем больше об этом говорить, – ответил Дэвис.

Глава 3

Старая тюрьма. Судьба у дверей

Бывшая тюрьма, где так долго укрывались трое бездомных, представляет собой низкое прямоугольное здание с внутренним двором на углу тенистой западной улочки, по дороге к британскому консульству. Двор, поросший травой, усеян всяческими обломками, обрывками, остатками и носит следы пребывания бродяг. На двор выходят не то шесть, не то семь камер; двери, за которыми в свое время томились мятежные китоловы, теперь валяются тут же, на траве. Камеры не сохранили от своего прежнего назначения ничего, кроме ржавых прутьев на окнах.

Пол в одной из камер был слегка подметен; ведро с водой (последняя собственность, оставшаяся у троих отщепенцев) стояло на полу у двери, подле него – половина кокосового ореха вместо ковша; на драных остатках матраса спал Хьюиш – на спине, с открытым ртом и с лицом, как у мертвеца. Зной тропического дня, зелень освещенной солнцем листвы заглядывали в этот темный угол сквозь дверь и окно.

Геррик, шагавший взад-вперед по коралловому полу, время от времени останавливался и обмывал лицо и шею тепловатой водой из ведра. Долгие страдания позади, бессонная ночь, унижения минувшего утра и, наконец, муки, пережитые за то время, что он писал письмо, – все это привело его в то взвинченное состояние, когда боль чуть ли не доставляет удовольствие, время стягивается в миг, а смерть и жизнь становятся равно безразличны. Он ходил взад и вперед, как хищный зверь в клетке, сознание его блуждало в хаосе мыслей и воспоминаний, взгляд скользил по надписям на стенках. Полуосыпавшаяся штукатурка была сплошь покрыта ими: таитянские имена, французские и английские имена, грубые изображения парусных кораблей и дерущихся людей.

Ему вдруг пришло в голову, что он тоже должен оставить на этих стенах след своего пребывания. Он нашел чистое место, вынул карандаш и задумался. В нем проснулось тщеславие, которое так трудно заглушить в себе. По крайней мере, мы называем это тщеславием, хотя, быть может, и несправедливо. Скорее, его подтолкнуло ощущение собственного бытия. Сознание, что жизнь – то единственное и главное, чего он не пытался удержать хотя бы пальцем. Из глубины его взбудораженного существа возникло предчувствие близящейся перемены – к добру или к худу, он не мог сказать. Перемены – только это он и знал, перемены, приближавшейся неслышно, с закутанным, непроницаемым лицом. Вместе с этим предчувствием возникло видение концертного зала, мощные звуки инструментов, затихшая публика и громкий голос музыки. «Судьба стучится в дверь», – подумал он, начертил пять нотных линеек на штукатурке и записал знаменитую фразу из Пятой симфонии[13]. «Ну вот, – подумал он, – они узнают, что я любил музыку и обладал классическим вкусом. Они? Он, я полагаю, – неизвестная родственная душа, которая попадет когда-нибудь сюда и прочтет мою memor querela[14]. Ха, он получит еще и латынь». И он добавил: «Terque quaterque beati Queis ante ora patrum»[15].

Он опять принялся беспокойно шагать, но теперь он испытывал необъяснимое и утешительное чувство, словно исполнил свой долг. Этим утром он выкопал себе могилу, сейчас начертал эпитафию; складки тоги уложены – чего же ради откладывать пустячное дело, которое только и осталось совершить?

Геррик остановился и долго всматривался в лицо спящего Хьюиша, упиваясь своим разочарованием и отвращением к жизни. Он нарочно растравлял себя созерцанием этой гнусной физиономии. Может ли так продолжаться? Что его еще связывает? Разве нет у него прав, а есть только одна обязанность продолжать путь без отдыха и отсрочки и сносить невыносимое? «Ich trage unertragliches»[16], – всплыла в памяти строчка; он прочел все стихотворение, одно из совершеннейших стихотворений совершеннейшего из поэтов, и его словно ударила фраза «Du, stolzes Herz, du hast est ja gewollt»[17]. А где его гордое сердце? И он, опьяняясь презрением к самому себе, обрушился на себя со сладострастием, подобным тому, с каким растравливают больную душу: «У меня нет гордости, нет сердца, нет мужества, иначе как бы я мог влачить эту жизнь, более позорную, чем виселица? Как мог опуститься до нее? Ни гордости, ни способностей, ни силы духа. Даже не разбойник. И голодаю тут – с кем? С тем, кто хуже разбойника, – с ничтожным дьявольским приспешником!» Ярость против товарища нахлынула на него, оглушила; он погрозил кулаком спящему.

Послышались быстрые шаги. На пороге показался капитан, задыхающийся, раскрасневшийся, с блаженным лицом. В руках он нес хлеб и бутылки с пивом, карманы оттопыривались от сигар. Он свалил свои сокровища на пол, схватил Геррика за обе руки и разразился громким смехом.

– Открывайте пиво! – закричал он. – Открывайте пиво и возглашайте аллилуйю!

– Пиво? – переспросил Хьюиш, с трудом поднимаясь.

– Вот именно! – воскликнул Дэвис. – Пиво, да еще сколько! Каждый может употребить – точно зубные таблетки от Ланона – надежно, гигиенично. Ну, кто за хозяина?

– Уж это предоставьте мне, – сказал клерк.

Он отбил горлышко у бутылок обломком коралла, и они по очереди выпили из кокосовой скорлупы.

– Закуривайте, – сказал Дэвис. – За все оплачено.

– Что случилось? – спросил Геррик.

Капитан вдруг посерьезнел.

– Я к этому и веду, – ответил он. – Мне надо потолковать с Герриком. А ты, Хэй, или Хьюиш, или как тебя еще, забирай курево и бутылку и сходи посмотри, как поживает ветер под пурау. Я тебя позову, когда надо будет.

– Секреты? Так не годится, – сказал Хьюиш.

– Послушай, сынок, – сказал капитан, – речь идет о деле, заруби себе на носу. Хочешь упрямиться – как знаешь, оставайся здесь. Но имей в виду: если уйдем мы с Герриком, то заберем с собой и пиво. Понятно?

– Да я вовсе не собираюсь вставлять палки в колеса, – возразил Хьюиш. – Сейчас уберусь. Давайте вашу бурду. Можете трепать языком, пока не посинеете, мне наплевать. Я только считаю, что это не по-товарищески, вот и все.

И он, шаркая ногами, потащился вон из камеры под жгучее солнце.

Капитан подождал, пока он покинет двор, и тогда повернулся к Геррику.

– Что такое? – хрипло спросил тот.

– Сейчас скажу, – ответил Дэвис. – Мне надо с вами посоветоваться. У нас есть шанс… Что это? – воскликнул он, указывая на ноты на стене.

– Что? – переспросил Геррик. – Ах, это! Это музыка – я записал фразу из Бетховена. Она означает, что судьба стучится в дверь.

– Вот как? – протянул капитан, понизив голос, он подошел поближе и стал рассматривать надпись. – А французский что значит? – спросил он, ткнув пальцем в латынь.

– Ну, это просто значит: лучше бы мне умереть дома, – нетерпеливо ответил Геррик. – Так в чем дело?

– «Судьба стучится в дверь», – повторил капитан и, оглянувшись через плечо, сказал: – Знаете, мистер Геррик, дело ведь именно в этом.

– Что это значит? Объясните.

Но капитан снова уставился на ноты.