Роберт Стивенсон – «Франкенштейн» и другие страшные истории (страница 23)
– Ты мой друг, – Бэзил твердо посмотрел ему в глаза, – но ты можешь посмеяться над самым бесценным и светлым, безжалостно сжигая самое драгоценное. Ты делаешь это так талантливо, с таким свойственным тебе блеском, что вольно или невольно, но ты разрушаешь чужой мир. Ведь, в сущности, ты скептик и даже циник. Поэтому я не хочу, чтоб ты влиял на Дориана, замутил чистоту его юности, целомудренность его восприятия жизни. Я прошу тебя, не старайся влиять на него. Генри, я надеюсь на твою совесть.
Его прервал лакей, показавшийся в дверях. Он доложил с поклоном:
– Мистер Дориан Грей в гостиной, сэр!
– Это судьба, мой милый Бэзил, все-таки придется тебе познакомить нас, – насмешливо проговорил лорд Генри.
Они прошли через студию. В дверях гостиной их встретила чудесная музыка Шопена. За роялем сидел Дориан Грей. Лорд Генри узнал его по портрету.
– Знакомьтесь, Дориан, это лорд Генри Уоттон, мой старый товарищ по университету. – Художник проговорил это очень медленно, казалось бы, с усилием.
Лорд Генри с улыбкой смотрел на Дориана, любуясь его ясными голубыми глазами и прекрасными золотистыми кудрями. Что-то в его лице внушало доверие.
– Опасайтесь влияния этого человека, Дориан, – хмурясь, сказал Бэзил.
Дориан пленительно улыбнулся:
– Неужели, лорд Генри, вы и в самом деле так опасны? Вы так вредно влияете на других?
– Хорошего влияния не существует, мистер Грей. Само по себе влияние уже опасно. Ведь влияя на другого человека, мы внушаем ему свои мысли, свои страсти. Порой вся его сущность становится постепенно не его, собственно. Его грехи, его добродетели будут уже чужие.
– Вот этого я и опасался, Дориан, – мрачно сказал Бэзил. – Я уже чувствую, что он хочет подчинить вас.
– Вы счастливчик, Дориан, – не сводя с него глаз, проговорил лорд Генри, – потому что вам дана чудесная красота молодости, а, в сущности, молодость – единственное богатство, которое дано нам на время и которое стоит беречь.
– С этим можно поспорить, лорд Генри, – задумчиво сказал Дориан.
– Время поможет вам понять это, – ответил тот. – Кончится молодость, а с ней неизбежно кончится красота. Пройдет время побед. Каждый уходящий месяц будет усиливать ваше разочарование. Увы, время ревниво, оно крадет все прекрасное, все, чем одарили вас боги… Так радуйтесь же, пока вы молоды, ничего не упускайте, открывайте в жизни всё новые радости, сейчас для вас нет ничего недоступного. Пока длится молодость, весь мир принадлежит вам. Но вас ожидает великая печаль, ведь молодость проходит так быстро… она жестока, потому что никогда не возвращается. Дряхлеет тело, угасают чувства, мы уже не можем вновь завоевывать, нам остаются только прекрасные воспоминания и сожаления о тех страстях и соблазнах, которых мы прежде боялись, которыми мы не посмели насладиться. О молодость, что с ней может сравниться!
Дориан Грей слушал с неотрывным вниманием, не отводя глаз от лорда Генри. Тем временем художник положил последний мазок на портрет и отступил, любуясь им.
– Я не знаю, радоваться мне или печалиться, – задумчиво проговорил он и подписал свое имя длинными красными буквами.
Художник глубоко погрузился в свои мысли. Лорд Генри коснулся его плеча.
– Дорогой мой Бэзил, поздравляю тебя от всей души. Это лучший портрет, написанный художником наших дней. Подойдите сюда, мистер Грей, и взгляните на себя.
Дориан подошел, глаза его блеснули восторгом и удивлением, как будто он увидел себя заново. Но тут лицо его омрачилось, он вспомнил грозное предостережение лорда Генри о кратковременности молодости. Глядя на свое лицо, он вдруг с внезапной ясностью представил себе, что ожидает его в будущем. Наступит день, когда его лицо исказится и постареет, время будет разрушать его красоту, исчезнет алость губ и персиковая нежность кожи, старость начнет разрушать все, он станет отвратителен и страшен.
Эта мысль вдруг острой болью пронзила Дориана, он задрожал, холодный ужас сжал его сердце.
– Что с вами, Дориан? – проговорил лорд Генри и положил ему руку на плечо. – Вы лучше полюбуйтесь на портрет. Послушай, Бэзил, я бы хотел, чтобы этот портрет принадлежал мне. Я заплачу за него столько, сколько ты назначишь, но я хочу, чтобы он украшал мой дом.
Бэзил, не отводя глаз от портрета, тихо ответил:
– Это невозможно, Генри. Он не принадлежит мне.
– Ты удивляешь меня. Чей же он?
– А ты не догадался? – ответил художник. – Мне казалось, ты видишь всех насквозь. Конечно, я подарил его Дориану.
– Ну что ж! – с улыбкой воскликнул лорд Генри. – Пожалуй, это справедливо. У Дориана две собственности: его красота и этот портрет. Можно сказать, что вы счастливец, Дориан!
– Счастливец, – прошептал Дориан, продолжая глядеть на свое изображение. – В сущности, это даже не печально, это трагично. Я буду стариться, мне предстоит стать заживо гниющим уродом, а этот… этот мой портрет так и останется вечно молодым. Это страшное слово «вечно» – если оно касается человека. Он не станет старше ни на один день, а я… Ох, если бы это могло быть наоборот! Если б можно было, чтобы старел этот портрет, а я оставался таким, как сейчас. Разве это не было бы справедливо? За это… за это я отдал бы все, чем владею: мою знатность, богатство, да нет, этого мало! Я бы душу отдал за это.
– Опомнитесь, опомнитесь! – в ужасе воскликнул художник. – Что вы говорите?!
– Это не я говорю. Это подсказала мне картина. Я согласен с лордом Генри. Теперь я понял – он совершенно прав. Молодость – это единственная драгоценность в нашей жизни. Когда станет очевидным, что я старею, нет, я не смогу жить, я покончу с собой…
Художник побледнел, сделал шаг к Дориану и схватил его за руку.
– Дориан! Что с вами? Вы сошли с ума! Вы так побледнели.
Но Дориан резко вырвал свою руку.
– Я завидую всем и всему, чья молодость бессмертна.
Неожиданно слезы блеснули в глазах юноши.
– Вы, Бэзил, открыли мне мою красоту, о которой я как-то мало думал прежде. А вы, лорд Генри, как бы перевернули страницу моей жизни. Я понял, как моя красота хрупка и недолговечна. Время – ее смертельный враг. И вот я завидую этому портрету, который вы написали со всем мастерством, на которое вы только способны. Почему он сохранит то, что я обречен утратить? О если бы было наоборот! О если бы портрет менялся, а я мог всегда оставаться юным, таким, как сейчас! Бэзил, Бэзил, зачем вы его написали? Наступит время, и мне будет невыносимо смотреть на него. Этот портрет будет издеваться надо мной, унижать меня, дразнить.
Дориан упал на диван, зарывшись лицом в бархатные подушки.
– Смотри, Генри, – воскликнул художник с горечью, – вот что ты наделал. Ты и твой жестокий и порой бесчеловечный ум.
Но лорд Генри только улыбнулся:
– В чем я виноват? Разве тот, кто открывает законы жизни, виноват в том, что они порой безжалостны?
Бэзил отвернулся от портрета.
– Генри, мне кажется, я ненавижу свою лучшую картину. Однако это всего лишь холст и краски, – с отчаянием проговорил Бэзил. – Я его уничтожу.
Дориан Грей резко сел. В лице его не было ни кровинки. Он со страхом следил за Бэзилом, который решительно подошел к своему столу. Что это? В его руке блеснул нож с тонким острым лезвием. Неужели он хочет уничтожить портрет? Не может быть! Одним прыжком Дориан соскочил с дивана, выхватил нож из рук художника и с ужасом отшвырнул его в сторону.
– Что вы хотите сделать, Бэзил? – крикнул он. – Ведь мой портрет – это почти что я. Это было бы как убийство.
– Значит, вы все-таки цените мою работу, – тихо сказал художник.
– Ценю мой портрет? Да я его обожаю! Бэзил, я влюблен в него. Мне кажется, что этот портрет – часть самого меня, может, даже я целиком.
– Что ж, – холодно ответил тот, – краска высохнет, я покрою ее лаком, затем портрет вставят в раму, и после этого я отправлю его к вам домой. Я чувствую себя безмерно усталым. Давайте не будем сегодня больше говорить о портрете. Пожалуй, я даже рад, что его больше не будет в моей мастерской, хоть это и очень странно.
Бэзил взял колокольчик и позвонил.
– Надеюсь, вы не откажетесь выпить чаю, Дориан. Нам надо отвлечься и сменить тему. А ты, Генри? Боюсь, что ты презираешь такие простые радости, как чашка хорошего чая.
– Наоборот. Я всем сердцем люблю простые радости, – насмешливо сказал лорд Генри. – Это самая надежная крепость для сложных характеров.
Лакей внес поднос с тончайшими японскими чашечками. Все уселись за стол. Большой старинный чайник выпускал струйки пара.
– Ну, Дориан, – сказал художник, – вы так бледны, я прошу вас, разливайте чай.
– Я собираюсь в театр, – с улыбкой проговорил лорд Генри, – не может быть, чтобы ни в одном театре Лондона не ставили сегодня что-нибудь интересное.
– Пожалуй, я пошел бы с вами, лорд Генри, – промолвил Дориан, – я хочу забыть о нашем разговоре, забыть об этом портрете.
– Я очень рад. А ты, Бэзил, разделишь с нами это удовольствие?
Но тот лишь отрицательно покачал головой.
– Ну что ж, значит, мы отправимся вдвоем, я и Дориан.
Юноша улыбнулся, глядя на спокойное лицо лорда Генри. Бэзил, мрачный и даже осунувшийся, подошел к портрету.
– Что ж, я останусь наедине с подлинным Дорианом.
– Ну что вы, мой дорогой художник? – спросил Дориан Грей. Слабый, нежный, почти женский румянец проступил у него на щеках. – Так вы действительно думаете, что это подлинный Дориан?