Роберт Стен – Почему ты делаешь не то, что собирался. О поведении без мотивации, силы воли и самообмана (страница 2)

Если следовать этому интуитивному представлению, получается странная картина. С одной стороны, есть «внешний мир», который якобы существует сам по себе. С другой – есть человек, у которого внутри есть переживания, мысли, ощущения. Наука тогда выглядит как попытка через органы чувств догадаться, что же происходит «там, снаружи», а поведение человека оказывается чем-то вторичным, производным от внутренних процессов. Эта схема кажется естественной, но именно она мешает построить связное объяснение поведения.

Бихевиоризм в своей радикальной форме отказывается от этой картинки. Не потому, что она доказанно ложна, а потому что она бесполезна. Она не помогает лучше понимать происходящее, не делает поведение предсказуемее и не даёт практических инструментов. А если идея не даёт никаких рабочих последствий, наука имеет полное право её отложить в сторону.

Здесь важно сделать шаг назад и задать более простой вопрос: а что вообще делает науку наукой? Не в абстрактном философском смысле, а на практике. Чем научное объяснение отличается от бытового, религиозного или поэтического?

Один из распространённых ответов – наука объективна. Но как только мы начинаем разбирать это слово, оно начинает рассыпаться. Объективна по отношению к чему? К миру? К наблюдателю? К истине? Если мы честны, то вынуждены признать: всё, с чем мы имеем дело, – это наш опыт. Мы видим, слышим, чувствуем, измеряем, записываем. Мы никогда не выходим за пределы этого опыта, чтобы сравнить его с «реальностью как таковой».

Именно здесь появляется прагматический взгляд на науку. Он не задаётся вопросом, существует ли внешний мир сам по себе. Он считает этот вопрос пустым, потому что ответ на него ничего не меняет. Если внешний мир существует – мы всё равно работаем с опытом. Если не существует – мы всё равно работаем с опытом. В обоих случаях задачи науки остаются теми же самыми.

С прагматической точки зрения наука – это способ упорядочить опыт так, чтобы он стал понятным, связным и пригодным для действий. Хорошая научная теория не та, которая «отражает реальность», а та, которая позволяет связывать разные наблюдения между собой, предсказывать события и ориентироваться в происходящем с меньшими затратами усилий.

Когда мы говорим, что наука что-то «объясняет», мы часто представляем себе скрытый механизм, который наконец-то обнаружен. Но если быть точным, объяснение – это не вскрытие тайника за кулисами мира. Это нахождение таких слов и понятий, которые делают происходящее привычным и больше не пугающим своей странностью.

Когда-то людям было непонятно, почему предметы падают вниз. Они говорили, что у них есть стремление к земле. Позже это объяснение заменили другим – гравитацией. Стало ли от этого известно, «что такое гравитация на самом деле»? Нет. Но стало возможным рассчитывать траектории, строить мосты и запускать спутники. Этого оказалось достаточно.

Точно так же обстоит дело и с поведением. Когда мы говорим «он так поступил, потому что у него такая личность», мы не объясняем ничего. Мы просто даём ярлык. Этот ярлык не позволяет предсказать дальнейшие действия, не подсказывает, как изменить ситуацию, и не связывает происходящее с условиями, в которых человек живёт.

Радикальный бихевиоризм предлагает другой критерий. Он оценивает понятия не по тому, насколько они кажутся «глубокими», а по тому, насколько они полезны. Полезны – значит позволяют связать поведение с условиями, в которых оно возникает, и с последствиями, к которым оно приводит.

Отсюда следует важный вывод. В науке нет разницы между «открытием» и «изобретением» понятий. Когда физики ввели понятие давления воздуха, они не нашли его под камнем. Они придумали слово и набор связей, которые позволили объединить множество разрозненных наблюдений. Это не сделало воздух «более реальным», но сделало мир понятнее.

То же самое относится и к психологическим понятиям. Вопрос не в том, существует ли «на самом деле» воля, сознание или личность. Вопрос в том, помогают ли эти слова наводить порядок в наблюдаемом поведении или только создают иллюзию понимания.

Здесь становится понятно, почему радикальный бихевиоризм отказывается от разделения на «внутренний» и «внешний» мир. Это разделение не даёт дополнительных возможностей для объяснения. Оно только создаёт новую загадку: как одно влияет на другое. Наука же старается избегать загадок, которые нельзя решить.

Вместо этого предлагается более простой ход. Есть один мир, в котором происходят события. Часть этих событий доступна многим наблюдателям, часть – только одному. Но по своей природе они не различаются. Мы можем говорить о них, фиксировать их, связывать между собой – и этого достаточно для науки.

Когда мы перестаём искать скрытую «настоящую реальность» за опытом и начинаем работать с самим опытом, поведение перестаёт быть исключением. Оно становится таким же предметом анализа, как движение, рост или изменение.

И именно в этом смысле бихевиоризм – это не отказ от глубины, а отказ от лишних сущностей. Он не обедняет картину мира, а делает её рабочей.

Практика к главе

Какие слова ты чаще используешь, чтобы объяснять поведение – те, которые описывают условия, или те, которые звучат как сущности?

Вспомни объяснение, которое казалось тебе убедительным, но не помогло ничего изменить. В чём была его бесполезность?

Какие понятия в психологии для тебя звучат «глубоко», но плохо переводятся в действия?

Практическое задание: – Возьми одно своё объяснение поведения и перепиши его так, чтобы в нём остались только наблюдаемые события и условия. – Проверь, стало ли понятнее, что можно изменить.

Вопросы для закрепления

Почему прагматический взгляд отказывается от поиска «реальности как таковой»?

Чем полезность понятия отличается от его кажущейся глубины?

Почему разделение на внутреннее и внешнее создаёт проблемы для объяснения поведения?

В чём разница между ярлыком и объяснением?

Как научные понятия помогают экономить усилия мышления?

Мини-чек-лист

– Я путаю объяснение с красивым словом. – Я верю, что за поведением обязательно скрыта сущность. – Я считаю бесполезные вопросы глубокими. – Я не проверяю, помогает ли понятие что-то изменить. – Я ищу «что это на самом деле», а не «что с этим делать». – Я автоматически делю мир на внутренний и внешний. – Я избегаю простых описаний условий и последствий.

Глава 3. Что на самом деле мешает понимать поведение: «внутренний мир», ментальные сущности и логические ловушки

Когда разговор заходит о поведении, почти неизбежно всплывает деление на внутреннее и внешнее. Считается, что есть действия, которые мы видим, и есть нечто скрытое – мысли, чувства, намерения, которые якобы стоят за этими действиями и ими управляют. Это деление кажется настолько очевидным, что редко подвергается сомнению, хотя именно оно и создаёт большинство тупиков в объяснении поведения.

Радикальный бихевиоризм начинает с простого, но неприятного шага: он предлагает внимательно посмотреть, что именно мы называем «внутренним миром» и какую роль эти слова реально играют в объяснениях. Очень быстро становится видно, что под одной и той же вывеской скрываются разные вещи, которые мы привычно смешиваем.

Первое различие, которое здесь важно сделать, – между событиями, о которых могут сообщать многие, и событиями, о которых может сообщить только один человек. Гроза, разговор, падение предмета – это события, о которых могут рассказать разные наблюдатели. Мы называем их публичными. Мысли, ощущения, переживания – это события, о которых обычно может рассказать только тот, с кем они происходят. Мы называем их приватными.

На этом месте многие ожидают принципиального вывода, будто приватные события чем-то «особенные» и требуют отдельной науки. Но для радикального бихевиоризма это различие почти не имеет веса. Разница между публичным и приватным здесь не качественная, а количественная. Она заключается лишь в числе наблюдателей, а не в природе происходящего.

Если я думаю фразу про себя, это событие не становится менее реальным, чем если бы я произнёс её вслух. Оно просто недоступно другим людям. Если бы существовал прибор, позволяющий надёжно фиксировать такие события, они перестали бы быть приватными. Никакой мистической границы здесь нет.

Ключевое различие проходит в другом месте. Оно проходит между тем, что можно считать естественным событием, и тем, что существует только как словесная конструкция. Мы привыкли называть и то и другое «внутренним», но это грубая ошибка, которая дорого обходится пониманию поведения.

Мысли, ощущения, образы, воспоминания – это события, которые происходят с организмом. Они могут быть приватными, но они естественны. Они имеют протяжённость во времени, возникают при определённых условиях и могут изменяться. С ними можно работать, не превращая их в загадочные причины.

А вот такие слова, как «ум», «личность», «воля», «эго», «характер», – это не события. Это не процессы. Это не вещи. Это словесные конструкции, которые используются для группировки и описания поведения, но сами по себе не происходят нигде и никогда.

Проблема начинается в тот момент, когда эти конструкции начинают использовать как причины. Когда говорят: «он так поступил, потому что у него такой характер», создаётся ощущение объяснения, но по факту происходит подмена. Поведение объясняется словом, которое само выведено из этого поведения.