Роберт Сперанский – Между слоями (страница 2)
Что и говорить, хоть курортный сезон и является основным для заработка, особенно когда ты гоняешь чартер по одному и тому же маршруту, но иногда на тебя, как на пилота, хотя по должности ты уже не рядовой пилот, а командир воздушного судна, наваливается такая усталость, густо перемешанная с однообразием каждодневной рутинной работы, что хочется послать все к Аллаху, уйти в отставку и осесть в родном городишке на средиземноморском побережье. А затем, отдохнув какой – нибудь месяц, вложить наколенные на лётной работе деньги в небольшой отельчик, линии этак на второй, третьей от моря и давать кратковременный приют тем же туристам, что сейчас копошатся в моем Айрбасе.
Я вздохнул и перевёл взгляд со здания аэропорта, рядом с которым уродливым бетонным грибом возвышалась диспетчерская вышка и обратился ко второму пилоту, Догану:
– Что там по погоде? В этой русской северной столице?
Доган перелистнул полётный журнал и, скользнув глазами по заполненным им же строчкам, ответил:
– Прогноз благоприятный, у русских всего девятнадцать выше ноля на сегодня, ветер умеренный. Процент перемены заданных условий не больше десяти. По эшелону возможно, как обычно, в районе Балкан турбуленция! Может потрясти! А так все в пределах нормы, босс.
– Девятнадцать! – я передёрнул плечами. – Как они могут жить в таком холоде! Хотя , учитывая нашу жару, да ещё в пик сезона, иногда хочется побыть в прохладе!
До стандартной процедуры окончания рассадки пассажиров и начала рулежки оставалось буквально пару минут. Я надвинул один наушник на ухо, придвинул микрофон ближе к губам и вызвал диспетчера:
– Вышка! Я борт Би Эй двадцать два – два ноля! Рассадка закончена, готов начать рулежку!
Диспетчер взял паузу, видимо сверяясь с очерёдностью взлёта с полосы, потом ответил также по – турецки ( борт свой, зачем ломать язык этим чертовым инглишем):
– Би Эй двадцать два – два ноля! Начинайте рулежку, сектор ожидания седьмой! Впереди Вас Си Дабл Ю тринадцать сорок «Балтик»!
Я кивнул Догану, он также нацепил на себя поплотнее наушники, рука моя немного увеличила обороты двигателей, самолёт мягко тронулся с места стоянки по начерченному на бетонных плитах поля сектору выезда к взлётно – посадочной.
Стоящий боком к нам борт со светло зелёной надписью по борту « Baltic» покатился, увеличивая скорость, по полосе, ему уже дали добро на взлёт. Мы плавно встали на его место, чётко остановившись у стартовых полос. « Балтик» уже оторвался от земли и набирал высоту в мареве синего турецкого неба. От бетонных плит дышало жаром, горячий воздух, казалось, зримо уходил в небо как от печки, отчего силуэт взлетевшего самолёта дрожал в этом мареве.
– Борт Би Эй двадцать два два ноля! Взлёт разрешаю! – буркнул диспетчер в наушнике.
Похоже им тоже достаётся в эту пору, как и нам пилотам. Ну что ж, каждому своё. Хотя на мой вкус, лучше уж летать, чем просиживать задницу в диспечерской, наблюдая каждую смену, как это делают другие. Рука привычно переводит рычаги управления тягой двигателей в форсаж. Самолёт напрягается, сдерживаемый схваченными намертво тормозными колодками шасси. Все, пора! Колеса свободны, мы резко срываемся с места, набирая скорость.
Доган монотонно отсчитывает цифры набора скорости, пока не произносит стандартное:
– Скорость принятия решения!
На нашем языке это означает отрыв от земли или отказ от этой затеи, то есть движки на ноль и катиться, подтормаживая, до конца полосы. Но автоматика молчит, все системы высвечивают зелёным. Так что я мягко двигаю джойстиком управления на себя, дальше бортовой компьютер начинает согласно программе выставлять угол закрылок, обеспечивая самый эффективный угол набора высоты. Что и говорить в современности работа пилота здорово упростилась, благодаря тому, что теперь каждый борт напичкан электроникой. Но как и автомобиль, самолёт пока ещё не способен двигаться сам себе по всей дистанции. Пока мы ещё нужны как придатки к этим, с каждым годом все более самостоятельным, механизмам.
Выполнив все процедуры и заняв через тридцать минут свой эшелон, я киваю Догану, чтобы он брал управление на себя, стаскиваю наушники и несколько минут смотрю на гладь расстилающегося перед нами средиземноморья. Буквально через три часа его сменят холодные воды Балтики, если их будет видно. Ведь на севере постоянно низкая облачность, и иногда море видно только на заходе на посадочную глиссаду.
Впереди у меня час с лишним отдыха. По инструкции взлёт и посадка – это обязанность командира экипажа. Практически весь полет самолёт тащит автоматика, контролируемая вторым пилотом. Конечно, я могу в любое время вмешаться и взять управление на себя, если это будет диктоваться необходимостью. Но когда такая необходимость возникала, я уже и не помню…
После того как девчонки – стюардессы принесли нам обед, чего были лишены пассажиры в салоне, я позволил себе воспользоваться привилегией командира и подремать немного, наказав Догану разбудить меня, когда мы будем заходить над Прибалтикой в коридор, предназначенный для входа в зону ответственности русской диспетчерской службы. Привычка сразу засыпать выработалась у меня уже давно, я только смежил веки, как сразу же провалился в сонное забытье. Я заметил, что когда я спал вот так – урывками в своём пилотском кресле, мне обычно ничего не снилось, я как – будто падал в космическую черноту. Но на этот раз перед моим внутренним взором мелькали какие – то разноцветные бесформенные пятна, похожие толи на раскрашенные облака, толи на картины модных когда – то абстракционистов.
– Берк! Просыпайтесь! – сквозь вату сна услышал я и мгновенно открыл глаза.
– Вышка Таллинна передаёт нас башне Пскова, – пояснил Доган, когда я окончательно приходя в себя, сладко потянулся в кресле.
– Отлично, Доган! Работаем!
– Вышка Псков! Я борт Эй Би двадцать два два ноля, вхожу в Вашу зону, занимаю эшелон девять тысяч пятьсот! – по английски говорю я диспетчеру русской вышки.
– Я, Псков, борт Эй Би двадцать два ноля. Слышимость четыре! Доберите пятьсот! – раздаётся в наушниках.
– Я, борт Эй Би двадцать два ноля, добираю пятьсот! – эхом откликаюсь я, беря джойстик на себя.
Ну теперь до порта назначения осталось лететь чуть меньше часа, да и то минут сорок займёт снижение, вход в зону ожидания и заход на глиссаду полосы их Пулково.
Несмотря на то, что у русских уже несколько лет проблемы с воздушным движением, а особенно на юге, а сейчас уже и в Москве, этот коридор над Европой пока нареканий не вызывал. Так что до Петербурга мы дошли совершенно спокойно в штатном режиме, а потом начали стандартные процедуры снижения и захода на посадку.
– Пулково, я борт Эй Би двадцать два два ноля! Занял глиссаду, держу Ваш маяк, прошу подтвердить посадку!
– Я, Пулково, посадку разрешаю! Полоса вторая!
Ну теперь уже осталось отработать бортовому компьютеру, который проведёт самолёт по глиссаде и на пеленге маяков аэропорта, опустит самолёт на полосу. Пассажиры, конечно, могут похлопать после того как шасси забарабанят по плитам полосы, но немногие из них знают, что посадка в обычных условиях идёт в автоматическом режиме, а пилот только контролирует процесс. Хотя не исключено, что многие уже знают об этом, а хлопая после удачного приземления, просто выпускают нервный пар.
– Всем бортам в районе Пулково! У нас воздушная атака! Аэропорт закрыт на посадку! Всем уход на запасные аэродромы!
Крик диспетчера в наушниках был настолько неожиданным, что до меня не сразу дошёл смысл сказанного. Черт побери! Неужели теперь проблемы у русских уже и на Севере страны!
– Доган! Шасси убрать! Закрылки в положение ноль! Тяга на двигатели! – командую я, лихорадочно осматривая пространство через стекла кабины.
– Пулково! Я борт Эй Би двадцать два ноля! Вас понял! Ухожу в аэропорт Пскова! – отчитываюсь я диспетчеру, и закладываю глубокий вираж на запад.
Принимая экстренные команды относительно нового эшелона и захода в зону запасного аэропорта, я продолжаю, как и Доган, во все глаза осматривать нашу полусферу. Все вроде спокойно, может, хвала Аллаху, пронесёт! Черт дери этих русских с их проблемами! За такие штуки нам не доплачивают!
Доган весь покрылся потом, он, да как впрочем и я, первый раз в такой переделке.
– Спокойно, парень! Сейчас зайдём в зону Пскова, потопчемся в квадрате ожидания, все будет нормально… – цежу я ему сквозь зубы.
Тот только кивает в ответ, но я вижу, как я его продолжает трясти, как побелели костяшки его пальцев на параллельном джойстике управления.
Удар по корпусу, казалось, просто разорвал мне и без того натянутые нервы.
– Что это?! Берк! – вне себя кричит Доган.
– Проверка всех систем! – командую я ему, стараясь не обращать внимание на истерику.
– Отказ правого двигателя! Отработала система пожаротушения! Теряем горючее, ограничен запас хода руля высоты! – с теми же истерическими нотками докладывает Доган.
Дело плохо! Очевидно мы столкнулись с одним из чертовых беспилотников, что сейчас шастают по русскому небу. При заходе на посадку такое, учитывая высоту, на которой они летают, это вполне вероятно!
– Доган! Выпустить шасси! Будем садиться на вынужденную! И, черт тебя возьми, перестань ты визжать!
Второй пилот затыкается, тычет пальцев в кнопки.