Роберт Сойер – Мнемоскан (страница 2)

– Миссис Салливан, – сказала она. – Мне очень жаль. Новости неутешительные.

Я стоял у мамы за спиной, положив руку ей на плечо.

– Что это? – спросила мама. – Инсульт? Господи, да Клиффу ведь всего тридцать девять. Он слишком молод для инсульта!

– Инсульт может случиться в любом возрасте, – сказала доктор Тхань. – Но, хотя технически это и правда разновидность инсульта, это не то, что вы думаете.

– Что же тогда?

– У вашего мужа врождённый порок, который мы называем АВМ – артериовенозная мальформация. Это переплетение артерий и вен без промежуточных капилляров. Обычно капилляры создают сопротивление, замедляя кровоток, а в случаях, подобных этому, сосуды имеют очень тонкие стенки и потому могут лопнуть. И когда такое происходит, кровь потоком изливается в мозг. При той форме АМВ, что имеется у вашего мужа – она называется синдромом Катеринского, – сосуды могут лопаться каскадом, один за другим, как пожарные рукава.

– Но Клифф никогда не говорил…

– Вероятно, он не знал. Это можно увидеть на МРТ, но люди обычно начинают делать МРТ только после сорока.

– Чёрт побери! – сказала мама, которая практически никогда не ругалась. – Мы же могли заплатить за обследование! У нас…

Доктор Тхань взглянула на меня, потом снова посмотрела маме в глаза.

– Миссис Салливан, поверьте, это ничего бы не изменило. Состояние вашего мужа не поддаётся коррекции. АМВ наблюдается у одного человека из тысячи, а синдром Катеринского – лишь у одного из тысячи носителей АМВ. Горькая правда состоит в том, что основной формой диагностики синдрома Катеринского является вскрытие. Вашему мужу на самом деле повезло.

Я посмотрел на отца, лежащего в постели с трубкой в носу, с иглой в руке, с отвисшей нижней челюстью.

– То есть с ним всё будет хорошо, да? – спросила мама. – Он поправится?

Голос доктора Тхань был очень печален.

– Нет, он не поправится. Когда лопаются сосуды, прилегающие к ним части мозга разрушаются потоком крови, бьющим в ткани. Он…

– Он – что? – спросила мама с явной паникой в голосе. – Он ведь не превратится в растение?! О господи, бедный Клифф! Господи Иисусе…

Я посмотрел на маму и сделал нечто такое, чего не делал уже лет пять. Я заплакал. Перед глазами всё расплылось, и точно так же поплыли мысли. Доктор продолжила давать объяснения, я слышал слова «тяжёлая олигофрения», «полная афазия» и «поместить в стационар».

Он не вернётся. Он не умирает, но уже не оживёт. И последние мои слова, зафиксированные его сознанием, были…

– Джейк. – Доктор Тхань звала меня по имени. Я протёр глаза. Она поднялась на ноги и смотрела на меня. – Джейк, сколько тебе лет?

Я уже взрослый, подумал я. Я достаточно взрослый, чтобы стать главой семьи. Я позабочусь обо всём, позабочусь о маме.

– Семнадцать.

Она кивнула.

– Тебе тоже надо сделать МРТ, Джейк.

– Что? – переспросил я; сердце внезапно заколотилось. – Зачем?

Доктор Тхань подняла тонкую бровь и сказала очень, очень тихо:

– Синдром Катеринского передаётся по наследству.

Я почувствовал, что снова поддаюсь панике.

– Вы… вы хотите сказать, что я могу кончить так же, как отец?!

– Просто пройди сканирование, – ответила она. – Катеринского у тебя запросто может не оказаться, но проверить нужно.

Я этого не перенесу, подумал я. Не перенесу превращения в овощ. Возможно, я не только подумал это; доктор Тхань улыбнулась улыбкой доброй и мудрой, словно услышала, как я говорю это вслух.

– Не волнуйтесь, – сказала она.

– «Не волнуйтесь»? – Во рту у меня было сухо, как в пустыне. – Вы сказали, что это… эта болезнь неизлечима.

– Это правда; дефект находится так глубоко в мозгу, что его нельзя исправить хирургически – пока нельзя. Но вам всего семнадцать, а медицина прогрессирует невиданными темпами. Даже с тех пор, как я начала работать, всё неузнаваемо изменилось. Кто знает, что станет возможным через двадцать или тридцать лет?

Глава 1

В бальном зале «Фэйрмонт-Ройал-Йорк-отеля» в Торонто было около сотни человек, и по крайней мере половине из них жить оставалось очень недолго.

Конечно, будучи богатыми, те, кто находился на пороге смерти, пользовались последними достижениями косметических технологий: подтяжками лица, физиогномическими перестройками, даже лицевой трансплантацией. Меня приводил в замешательство вид двадцатилетних лиц, приделанных к скрюченным телам, но, по крайней мере, трансплантации выглядели лучше, чем жутко растянутые лица остальных.

Но и это, напоминал я себе, были косметические улучшения. Фальшиво-юные лица были приставлены к старым, распадающимся телам – причём совершенно износившимся. Из присутствующих в зале стариков бо́льшая часть стояли на ногах, некоторые сидели в самоходных инвалидных колясках, кое-кто опирался на ходунки, у одного ноги были закованы в механизированную арматуру, а на другом был полноценный экзоскелет.

Теперь и старость не такая, как прежде, подумал я, качая головой. Сам-то я не был стар – мне было сорок четыре. Печально, конечно, но я использовал свои пятнадцать минут славы в самом начале, даже не подозревая об этом. Я оказался первым ребёнком, родившимся в Торонто 1 января 2001 года, – первое дитя нового тысячелетия. Конечно, гораздо больше шума было вокруг девочки, которая родилась 1 января 2000-го, года, не примечательного ничем, кроме трёх нулей на конце. Но это было ничего: последнее, чего мне хотелось, это быть на год старше, потому что через год я уже вполне могу быть мёртв. Старый анекдот снова всплыл у меня в памяти:

– Боюсь, у меня для вас плохие новости, – сказал доктор. – Жить вам осталось недолго.

Молодой человек нервно сглотнул:

– Сколько?

Доктор печально покачал головой:

– Десять.

– Десять чего? Десять лет? Десять месяцев? Десять…

– Девять… Восемь…

Я тряхнул головой, чтобы прогнать эту мысль, и снова огляделся. «Фэйрмонт-Ройал-Йорк» был отличным отелем, построенным в первые славные дни эпохи железнодорожных путешествий, и переживал возрождение теперь, когда над старыми путями начали летать поезда на магнитной подвеске. Отель располагался через дорогу от вокзала Юнион-стэйшн невдалеке от набережной Торонто – в добрых двадцати пяти километрах от места, где по-прежнему стоял дом моих родителей. С потолка бального зала свисали канделябры, оригиналы живописных полотен украшали стены, оклеенные рельефными обоями. Официанты во фраках сновали туда-сюда, предлагая вино. Я подошёл к бару и заказал томатный сок, обильно приправленный вустерским соусом: этим вечером мне нужна ясная голова.

Когда я отступил от бара со своим напитком, оказался рядом с какой-то старой дамой, выглядящей именно так, как и положено старой даме: с морщинистым лицом и белыми волосами. Среди окружающего разгула фальши и отрицания очевидного она выглядела приятным исключением.

Женщина улыбнулась мне, хотя улыбка вышла несколько кривоватой – у неё явно раньше был инсульт.

– Вы здесь один? – спросила она. Её приятный голос был по-южному тягуч и подрагивал, как это свойственно старым людям.

Я кивнул.

– Я тоже, – сказала она. На ней были тёмный жакет, блуза более светлого оттенка и такие же тёмные брюки. – Сын отказался вести меня сюда.

Большинство присутствующих здесь были с сопровождающими: взрослыми детьми, адвокатами или платными сиделками. Я взглянул вниз, отметил, что у неё на руке обручальное кольцо. Она, по-видимому, заметила мой взгляд.

– Я вдова, – сказала она.

– Ох.

– Так что же, – продолжила она, – вы изучаете процесс для кого-то из родственников?

Я почувствовал, как моё лицо скривилось.

– Можно и так сказать.

Она посмотрела на меня со странным выражением на лице; я догадался, что её моя реплика не обманула, но, хотя ей и было любопытно, она из вежливости не стала развивать эту тему.

– Меня зовут Карен, – сказала она, протягивая мне руку.

– Джейк, – ответил я, протягивая свою. Кожа на её руке была сморщенная и покрытая пигментными пятнами, суставы пальцев раздуты. Я очень осторожно пожал её.

– Откуда вы, Джейк?

– Отсюда. Из Торонто. А вы?

– Из Детройта.

Я кивнул. Вероятно, многие из собравшихся здесь были американцами. «Иммортекс» нашла гораздо более благоприятный юридический климат для своих операций в либеральной Канаде, чем во всё более консервативной Америке. Когда я был ребёнком, студенты приезжали в Онтарио из Мичигана и Нью-Йорка, потому что алкоголь здесь разрешён раньше, а стриптизёрши снимают с себя больше. Теперь люди из этих двух штатов пересекали границу ради алкоголя, легальных проституток, легальных абортов, однополых браков, разрешённой эвтаназии под контролем врача и других вещей, которые не одобряет религиозное правое крыло.

– Забавно, – сказала Карен, оглядывая толпу собравшихся. – Когда мне было десять, я как-то сказала своей бабушке: «Да кто же захочет, чтобы ему было девяносто?» А она посмотрела мне в глаза и сказала: «Любой, кому стукнуло восемьдесят девять». – Моя собеседница покачала головой. – Как она была права.