Роберт Силверберг – Вниз, в землю. Время перемен (страница 64)
Если я и скрывал что-то от посредников, то лишь потому, что мне было стыдно, а не из боязни, что они меня выдадут. Я был наивен и свято верил в нерушимость их клятвы. Теперь подозрение, которое заронил во мне сам же Джидд, пустило ростки. Зачем ему знать, где я достал наркотик?
– Грешник ищет отпущения только своих грехов, – сухо ответил я. – Нужно ли ему для этого называть имя своего соучастника? Пусть тот покается сам.
Я обманывал посредника, прекрасно зная, что Швейц каяться не пойдет, и моя исповедь утратила всякий смысл.
– Если хочешь жить в мире с богами, ты должен излить душу полностью, – сказал Джидд. Но мог ли я признаться, что толкнул на самообнажение одиннадцать человек? Я не нуждался больше в прощении Джидда и не верил ему. Я поднялся с колен так резко, что меня шатнуло. До меня донеслось пение и аромат благовоний, добываемых в Мокрых Низинах.
– Он не готов излить душу, – произнес я. – Ему нужно заглянуть в нее глубже.
Джидд с недоумением посмотрел на деньги, которые получил от меня. Я сказал, чтобы он оставил плату себе.
Дни, отделявшие один сеанс от другого, проходили впустую. Я выполнял свои обязанности кое-как, ничего не видя вокруг, и ждал очередной дозы. Реальный мир больше не существовал для меня; любовные утехи, вино, еда, судебные дела, конфликты между провинциями стали для меня чем-то призрачным. Возможно, я принимал наркотик чересчур часто. Я худел; меня повсюду сопровождал размытый световой ореол; ночью я ворочался и метался без сна, придавленный тропической духотой, днем еле ноги таскал, вечером клевал носом. С Лоймель я почти не разговаривал и не прикасался ни к ней, ни к другим женщинам. Однажды я заснул за столом, обедая с Халум. Шокировал главного судью Калимола, сказав ему: «Мне кажется, что…» Старый Сегворд Хелалам сказал, что у меня больной вид, и предложил поехать с сыновьями на Выжженные Низины. Жизнь во мне поддерживал только наркотик, и новых обращенных теперь приводили все чаще те, кто уже проделал со мной духовное путешествие. Странная это была компания: два герцога, маркиз, продажная женщина, дворцовый архивариус, морской капитан из Глена, любовница септарха, директор Морского и Коммерческого банка, поэт, адвокат из Велиса, приехавший к капитану Кхришу, и много других. Круг обнаженцев ширился, мои запасы таяли, новые друзья поговаривали о снаряжении другой экспедиции в Сумару-Бортен. Нас было уже пятьдесят человек: город Маннеран охватила настоящая эпидемия перемен.
Иногда между сеансами у меня путались мысли: чужой опыт всплывал из глубин сознания и перемешивался с моим. Я помнил, что я Киннал Даривал, сын септарха, но память подсовывала мне воспоминания Ноима, Швейца, одного из сумарну. Во время такой путаницы, которая могла длиться и миг, и час, и полдня, я не был уверен в собственном прошлом, не знал, произошло со мной что-то на самом деле или я позаимствовал это у кого-то другого. Эти приступы меня беспокоили, но не пугали – ну, разве что пару раз. Со временем я освоился с памятью каждого из моих духовных партнеров и научился отличать чужие воспоминания от своих. Наркотик поселил во мне множество других душ; не лучше ли быть таким множеством, чем величиной меньше единицы?
С приходом весны в Маннеране настала невиданная жара, перемежаемая частыми дождями. Городская растительность впала в буйство и заполонила бы все улицы, если б ее ежедневно не вырубали. Все было зеленым, зеленым, зеленым: дымка в воздухе, дождь, свет, сочащийся сквозь листву, и сама глянцевая листва, распускающаяся на каждом балконе и в каждом саду, – казалось, даже душа твоя зеленой плесенью обрастает. Торговцы специями натянули зеленые навесы над лавками. Жена вручила мне длинный список привозных деликатесов из Трейша, Велиса и Мокрых Низин: она замышляла устроить пир в честь наречения нашей старшей дочери ее взрослым именем, Лоймель. Приглашена была вся маннеранская знать, в том числе и те, кто тайно принимал наркотик вместе со мной, меня это забавляло. Швейца старшая Лоймель не пригласила, считая его грубияном, да его и в городе не было – уехал куда-то по делам.
Я, как образцовый муж, ходил по магазинам, пробиваясь сквозь зелень. Дождь только что прошел, над крышами лежало зеленое небо. Меня окутывали восхитительные запахи, от которых слюнки текли – но вдруг в мозгу вздулись черные пузыри, и я стал Швейцем, который торговался на пристани со шкипером, что пришел с ценным грузом из Сумарского залива. Я остановился, чтобы насладиться смешением наших личностей. Швейц скоро поблек, и я, Ноим, вдохнул запах свежего сена с Кондоритских лугов под теплым солнцем позднего лета, а затем стал директором банка, ласкающим гениталии другого мужчины. Не могу передать, каким жгучим было это последнее ощущение. Я общался с этим банкиром не так давно, но не увидел в нем склонности к нашему полу. Как же я мог проглядеть нечто подобное? Либо я вообразил себе это ни с того ни с сего, либо он скрыл от меня эту часть своей личности. Но возможно ли такое сокрытие? Меня огорчали не его предпочтения, а моя неспособность совместить только что увиденное с тем, что открылось мне во время сеанса с ним. В этот момент чья-то рука коснулась моей, и кто-то тихо сказал:
– Мне надо поговорить с тобой по секрету, Киннал.
– Хорошо, только где? – сказал я. Он показал на заштатный храм через улицу, посредник стоял у входа, зазывая клиентов. Я не понимал, как можно говорить по секрету в храме, однако пошел. Миан отправил посредника за контрактными бланками и сказал мне на ухо:
– У тебя дома полиция. Как только вернешься, тебя арестуют и пошлют на один из островов в Сумарском заливе.
– Откуда ты знаешь?
– Указ, подписанный нынче утром, уже поступил в архив.
– В чем меня обвиняют?
– В самообнажении. Это исходит от агентов Каменного Собора, но ты и светские законы нарушил – распространял запрещенный наркотик. Худо твое дело, Киннал.
– Кто на меня донес?
– Некий Джидд, посредник в Каменном Соборе. Ты говорил ему про наркотик?
– Да, по наивности. Тайна исповеди…
– Тайна, тайна! Бежать тебе нужно, вот что! Против тебя брошены все силы правопорядка.
– Бежать… но куда?
– На сегодня тебя укроет герцог Сумарский, а там не знаю.
Посредник вернулся с контрактами, благостно улыбаясь нам.
– Ну, господа, кто первый?
– Он вспомнил, что должен быть в другом месте, – сказал Миан.
– А ему что-то нехорошо. – Я заплатил огорченному посреднику приличную сумму, мы вышли на улицу и разошлись, не сказав ни слова друг другу. Я ни на минуту не усомнился в том, что сообщил мне Миан. Придется Лоймель самой покупать привозные редкости. Я остановил такси и поехал к герцогу.
У герцога, одного из богатейших людей Маннерана, много земель вдоль залива и у подножия Гюйшен, а его столичный дворец и парк императору впору. Он наследственный хранитель Струанского Прохода: его род веками брал пошлину со всего, что привозят из Мокрых Низин, на том и разбогател. Не знаю, кем его считать, уродом или красавцем. У него большая, плоская треугольная голова, тонкие губы, горбатый нос и до странности густые курчавые волосы, прилегающие к черепу, как ковер. Волосы совершенно белые, но лицо гладкое, без морщин. Огромные, темные, пристальные глаза, впалые щеки. Лицо аскета; я всегда видел в герцоге то святого, то чудовище, а порой и того и другого. Мы с ним познакомились сразу же после моего приезда в Маннеран: он способствовал возвышению Сегворда Хелалама и был свидетелем Лоймель на нашей свадебной церемонии. Узнав точно по наитию, что я разжился сумарским наркотиком, он выведал это у меня путем тонких намеков и договорился о совместном приеме. Было это зимой, четыре месяца назад.
Дома у него собрался почти весь мой кружок обнаженцев: Смор, герцог Маннеранский; маркиз Ойнский; директор банка; казначей и его брат, генеральный прокурор; командир пограничной стражи и еще пять-шесть не менее важных особ. Архивариус Миан прибыл вскоре после меня.
– Все собрались, нас можно взять одним махом, – заметил Смор. – Твоя усадьба хорошо охраняется?
– Сюда никто не войдет, – отрезал хозяин дома, оскорбленный одной только мыслью, что к нему может вторгнуться городская полиция. Его нездешние глаза уставились на меня. – Это твоя последняя ночь в Маннеране, Киннал. Придется тебе стать козлом отпущения, ничего не поделаешь.
– И кто же это решил?
– Не мы. – Герцог объяснил, что сегодня в столице произошло нечто вроде переворота, возможно, даже успешного: молодые чиновники взбунтовались против начальства. Начало этому, сказал он, положило мое признание посреднику Джидду. Присутствующие помрачнели, полагая негласно, что я глупец и получил по заслугам за свою глупость. Ну что ж, я и вправду оказался не столь искушен, как они. Джидд, как выяснилось, состоял в заговоре чиновников и помогал им, выдавая секреты всей маннеранской верхушки, ходившей к нему исповедоваться. Никто не знал, что побудило его преступить свою клятву. Герцог Сумарский думал, что Джидд, годами выслушивая излияния знатных клиентов, проникся к ним глубоким презрением и охотно приложил руку к их низложению. (Это позволило мне взглянуть по-новому на душу посредника.) Вот уже несколько месяцев Джидд передавал ценные сведения мятежным молодым людям, а те шантажировали своих начальников, добиваясь порой желаемых результатов. Рассказав о наркотике, я поставил себя под удар, и Джидд продал меня судебным клеркам, давно замышлявшим убрать неугодную им фигуру.