Роберт Силверберг – Вниз, в землю. Время перемен (страница 61)

– Все улажено, – сказал Швейц. – Обряд состоится сегодня вечером, но помни: ты должен проявить свою любовь к ним. Если не полюбишь их, ничего не получится.

Меня задело, что он счел нужным сделать мне это предупреждение.

На закате они пришли к нам вдесятером: трое старшин, два пожилых человека, два молодых и три женщины. Одна из женщин была красивая девушка, другая дурнушка, третья старуха. Вместе с ними мы отправились в лес к востоку от деревни. Проводник с нами не пошел: то ли его не пригласили, то ли он сам не хотел участвовать.

Шли мы довольно долго – детские голоса и собачий лай уже не доносились до нас – и в конце концов пришли на поляну. Там вырубили много деревьев и соорудили из бревен скамейки в пять рядов, образующие пятиугольный амфитеатр. Посреди поляны помещался глиняный очаг, рядом лежали аккуратно сложенные дрова, и молодые парни тут же развели в нем огонь. По ту сторону от поленницы виднелась другая яма, тоже обмазанная глиной, примерно вдвое шире крупного человека, наклонная и, похоже, ведущая в глубину; больше я ничего со своего места не видел.

Сумарну жестами велели нам сесть у подножия амфитеатра. Рядом с нами сидела некрасивая девушка. Трое вождей расположились слева, у входа в туннель, парни справа, у очага, старуха со стариком в крайнем правом углу, другой старик с красавицей в крайнем левом. Сумарну сняли то немногое, что на них было и, по всей видимости, ждали того же от нас. Мы со Швейцем разделись, сложив одежду на скамейку позади. Красавица по знаку одного из вождей подошла к огню, зажгла толстую ветку, залезла ногами вперед в туннель и скрылась в нем вместе со своим факелом. Свет некоторое время еще мерцал, но скоро и он исчез, оставив за собой струйку дыма. Девушка вылезла уже без факела, держа в одной руке красный горшок, в другой – зеленый стеклянный флакон. Оба старика (верховные жрецы?) забрали у нее сосуды с нестройным пением. Один зачерпнул из горшка горсть белой субстанции (наш наркотик!) и всыпал его во флакон, другой начал трясти флакон, перемешивая его содержимое. Тем часом старуха (жрица?) простерлась у входа в туннель и завела другой мотив с рваным конвульсивным ритмом, а двое парней подбросили дров в огонь. После довольно продолжительных песнопений красавица (стройная, полногрудая, с длинными шелковистыми каштановыми волосами) взяла у старика флакон и принесла на нашу сторону очага, где его почтительно приняла дурнушка и поднесла трем вождям. Те присоединились к пению. Сначала я с интересом следил за тем, как флакон передают из рук в руки, но быстро соскучился и стал искать в этом какой-то смысл. Туннель, как я думал, символизировал лоно матери-планеты, путь к ее чреву, где добывалось из неких подземных источников белое вещество. Я выстроил сложную схему, включавшую в себя культ богини-матери, вход с горящим факелом в ее чрево, красавицу и дурнушку, представляющие разные стороны женского начала, двух парней, поддерживающих помимо огня мужскую потенцию вождей – и много чего еще, в основном чепуха, но для бюрократа вроде меня и это было недюжинным достижением. Потом мне стало стыдно. Я понял, что отношусь к этим людям как к дикарям, чьи обряды вызывают легкий эстетический интерес, но никакого серьезного содержания не имеют. Кто я такой, чтобы смотреть на них сверху вниз? Это я пришел к ним просить лекарства, чтобы просветить свою душу, – кто же из нас, спрашивается, высшее существо? Прояви любовь, сказал я себе. Не предавайся псевдонаучным измышлениям. Прими участие в их обряде или хотя бы презрения не выказывай. Не презирай. Прояви любовь. Вожди тем временем выпили каждый по глотку и вновь передали флакон дурнушке. Та двинулась по кругу, угостив стариков, старуху, красавицу и парней. Пришла наша очередь. Швейц выпил, за ним и я. При свете пляшущего огня девушка внезапно стала красивой. Я чуть не поперхнулся теплым густым вином из флакона, но заставил себя его проглотить. Из желудка оно сразу же поступило в душу.

Мы все слились воедино – десять их, двое нас. Сначала пришли странные ощущения подъема, обострения всех чувств, потери ориентации: мне виделся небесный свет и слышались странные звуки. Потом я почувствовал сердечные ритмы всех остальных, и наши сознания стали пересекаться, потом моя личность растворилась, и мы, двенадцать человек, стали единым целым. Я потонул в море душ, меня затянуло в Сердце Всего Сущего, и стало все равно, кто я: Киннал сын септарха, Швейц со старой Земли, хранители огня, вожди, жрецы, жрица, девушки – они неразрывно смешались со мной, а я с ними. Море душ было еще и морем любви – как же иначе? Мы стали друг другом, и любовь к самим себе связала нас прочными узами. Любить себя значит любить других, любить других значит любить себя. И я любил. Я понял яснее ясного, почему Швейц в тот первый раз сказал «я люблю тебя» – странные слова, вопиюще непристойные по-бортенски, нелепые, когда один мужчина говорит их другому. «Я люблю вас», – сказал я десяти сумарну; не словами, ведь их языка я не знал, а на моем, даже если бы они его понимали, это прозвучало бы грязно. Я люблю вас. Я говорил искренне, и они приняли этот дар от меня, ставшего частью их, переставшего видеть в них забавных дикарей, поклоняющихся кострам. Через них я чувствовал звуки леса, и шум прибоя, и любовь великой богини-матери – той, что колебалась у нас под ногами, той, что даровала нам этот волшебный корень для исцеления нашей разобщенности. Я узнал, что значит быть сумарну и жить простой жизнью у слияния двух маленьких рек. Узнал, как можно принадлежать к сообществу цивилизованных людей без автомобилей и банков. Понял, как искорежили свои души во имя святости люди Велады-Бортен и как можно это исправить, следуя путем тех, кто живет в Сумаре. Все это я познавал не в словах и даже не в образах – знание просто входило в меня, не могу объяснить как. Вы назовете меня лжецом или ленивцем за то, что я так плохо рассказываю, а я вам отвечу, что невозможно рассказать то, для чего нет слов – ты либо исказишь истину, либо упростишь ее до предела. Подумайте сами: я должен сначала перевести свои ощущения в слова и записать их со всем доступным мне мастерством, а вы считываете эти слова и переводите их в привычную для вас систему восприятия; на каждой стадии перевода значительная доля содержания размывается, и вам остается лишь тень того, что случилось со мной на поляне в Сумаре-Бортен. Что тут можно объяснить? Мы растворились друг в друге. Растворились в любви. Пришли к полному пониманию, не имея общего языка. Когда действие наркотика истощилось, часть меня осталась в них, а часть их во мне. Если вы хотите знать больше, хотите понять, что значит выйти из тюрьмы своего черепа, хотите впервые в жизни вкусить любовь, я скажу вам: не ищите словесных объяснений, а просто выпейте. Просто выпейте.

Мы выдержали испытание. После любовного обряда все вернулись в деревню, и начался торг. Утром наши носильщики притащили ящики с товарами для обмена, а вожди пришли с тремя глиняными горшками. По мере того как мы выкладывали ножи, зеркала и горячие стержни, содержимое двух горшков осторожно пересыпалось в третий. Торговался в основном Швейц – от проводника было мало толку: он, хоть и знал язык этих людей, не сливался с ними душой. В конце концов Швейц начал выкладывать товары горстями, а вожди сыпать порошок почем зря, обоюдно хохоча над собственной щедростью. Мы отдали деревенским все, что у нас было, оставив лишь немного для проводника и носильщиков, а порошка нам насыпали на много десятков доз.

– Сразу видно, что вы сходили удачно, – сказал капитан Кхриш, ожидавший нас в гавани.

– Неужели так заметно? – спросил я.

– Уходили вы озабоченные, а вернулись счастливые. Очень даже заметно.

В первую ночь на борту Швейц позвал меня в свою каюту. Он распечатал горшок и пересыпáл наркотик в конверты размером с нашу первую дозу. Молча, почти не глядя на меня, он наполнил семьдесят или восемьдесят пакетов, отложил с десяток в сторону и сказал:

– Остальное тебе. Спрячь это у себя в багаже, чтобы таможенники не нашли и тебе не пришлось применять свою чиновничью власть.

– Ты дал мне в пять раз больше, чем себе, – запротестовал я.

– Тебе нужнее, – ответил Швейц.

Я не понимал, почему нужнее, пока мы снова не пришли в Маннеран. Мы причалили в Хильминоре, расплатились с капитаном, без затруднений прошли досмотр (как доверчивы были еще недавно портовые власти!) и поехали на своей машине в столицу. В город мы въезжали по Сумарской дороге, через оживленный торговый квартал. Я смотрел, как маннеране заключают сделки и заполняют бланки контрактов. Видел их настороженные, недобрые лица, их холодные, нелюбящие глаза и думал: «Если б я только мог отогреть их заледеневшие души». Мне представлялось, как я отвожу в сторонку одного за другим и шепчу им: «Я принц Саллийский, высокопоставленный чиновник, но жертвую всем этим ради счастья других людей. Я покажу тебе, как обрести радость через самообнажение. Доверься мне: я люблю тебя». Одни сбегут, как только я начну говорить, огорошенные моей непристойной речью, другие плюнут мне в лицо и назовут сумасшедшим, третьи начнут звать полицию, но некоторые, может быть, соблазнятся, и мы снимем комнату в портовой таверне, чтобы вместе принять сумарский наркотик. Я буду раскрывать души одну за другой, пока в Маннеране не наберется десять таких, двадцать, сто. У нас возникнет тайное общество обнаженцев, узнающих друг друга по теплому взгляду, не боящихся говорить «я» другим посвященным, отрекшимся не только от вежливых грамматических форм, но и от запрета на любовь, диктуемого этими формами. Потом я снова найму капитана Кхриша, и мы пойдем в Сумару-Бортен, и привезем еще порошка, и продолжим свое подвижничество. Теперь уже не один я, а многие подобные мне начнут отводить в сторонку того-другого и шептать: «Я покажу тебе, как обрести радость через самообнажение. Доверься мне: я люблю тебя». Для Швейца в моем видении места не было. Это не его планета, не ему и преображать ее. Его волнуют только собственные духовные нужды, собственное стремление к вере. Он уже близок к ней, пусть же идет дальше один. Незачем ему шататься по городу и вводить в соблазн незнакомцев. Потому он и отдал мне львиную долю нашей сумарской добычи: мне, а не ему суждено стать пророком, мессией открытости, и Швейц это понял раньше меня. Раньше всегда верховодил землянин: он вошел ко мне в доверие, уговорил принять заморский наркотик, заманил в Сумару-Бортен, заставил употребить мое служебное положение, обеспечивал себе поддержку и защиту, таская меня за собой. Все это время я находился в его тени, но больше этому не бывать. Я один, снабженный пакетиками белого порошка, начну кампанию по преображению мира.