Роберт Силверберг – Вниз, в землю. Время перемен (страница 60)

В реальности все, разумеется, оказалось не столь романтично. На берегу бухты под утесами стояло несколько десятков хижин племени сумарну, поселившихся здесь в надежде на немногие корабли, приходящие с северного материка. Я думал, что эти голые дикари живут лишь в глубине суши, у подножия вулкана Вашнир, и что нам со Швейцем придется прорубать себе дорогу через бескрайние джунгли, чтобы найти искомое. Но капитан Кхриш ловко подвел наш кораблик к ветхому деревянному причалу, и на берегу нас встретила не слишком радушная делегация.

Землян я, как вы помните, представлял себе с клыками и щупальцами и от этих людей тоже ждал чего-то подобного. Это было, конечно, нелепо, ведь они произошли от тех же предков, что население Саллы, Маннерана и Глена, но разве многие века в джунглях не могли их преобразить? Разве не могли они, отрекшиеся от Завета, подвергнуться действию здешних миазмов и сделаться нелюдью? Видимо, нет. Они выглядели в точности как крестьяне любой из наших провинций. На них, правда, были старинные браслеты и ожерелья невеладского вида, но больше ничем – ни цветом кожи, ни чертами лица – они от веладцев не отличались.

Было их человек восемь-девять. Двое, очевидно вожди, говорили на маннеранском диалекте с сильным акцентом, другие вообще нас не понимали, а между собой изъяснялись, урча и щелкая языком. Швейц вступил со старшинами в долгий разговор, за которым я вскоре даже следить перестал и пошел осматривать деревню, где на меня таращились ребятишки. Девочки здесь бегали почти голые, пока у них груди не начинали расти.

– Все улажено, – сказал Швейц, когда я вернулся.

– То есть?

– Сегодня ночуем здесь, а завтра нас поведут в деревню, где делают этот наркотик. Они, правда, не гарантируют, что нам его продадут.

– Так он продается только в определенных местах?

– Как видно. Здешние клянутся, что у них его нет.

– Далеко ли до той деревни?

– Пять дней ходьбы. Нравятся тебе джунгли, Киннал?

– Не знаю пока.

– Скоро ты их узнаешь.

Швейц посовещался с капитаном Кхришем, который хотел сделать собственную ходку вдоль сумарского побережья. Сошлись на том, что корабль будет нас ждать, когда мы вернемся. Матросы выгрузили наш багаж – в основном товары для обмена, зеркала, ножи, безделушки, поскольку веладскими деньгами сумарну не пользуются, – и корабль еще засветло вышел обратно в море.

Нам отвели отдельную хижину над гаванью. Тюфяки из листьев, одеяла из шкур, одно косое окошко и никаких удобств: вот к чему привели нас тысячелетия звездных странствий. За постой мы, поторговавшись, заплатили ножами и нагревательными стержнями. На закате нам принесли ужин: неожиданно вкусную мясную похлебку, угловатые красные фрукты, горшок полусырых овощей, какой-то напиток из перебродившего молока. Мы поели с удовольствием, пошучивая насчет болезней, которые скорее всего подцепим. Я, больше по привычке, совершил возлияние богу путешественников.

– Так ты еще веруешь? – спросил Швейц. Я сказал, что не вижу причины отказываться от веры в богов, хотя моя вера в человеческие учения сильно поколебалась.

Здесь, вблизи от экватора, темнело быстро. Черный занавес опустился, настала ночь. Швейц преподал мне еще один урок астрономии, не забыв спросить уже пройденное. Потом мы легли спать, и скоро в нашу хижину вошли двое. Я вскочил, нашаривая оружие, с мыслью о ворах и убийцах, но луна осветила две пары тяжелых грудей.

– Думаю, это включено в счет, – сказал из своего угла Швейц.

Миг спустя ко мне прижалось нагое теплое тело. Ощутив пряный запах, я потрогал толстую ляжку – она была натерта каким-то маслом. Любопытство боролось во мне с осторожностью: я, как некогда в Глейне, опасался дурных болезней. Но как же не попробовать сумарскую женщину? Из угла Швейца уже слышались сочные хлопки двух тел, поцелуи и смех. Моя дама нетерпеливо ерзала. Я раздвинул ей ноги, исследовал, возбудился, вошел. Девушка – по местному обыкновению, видимо, – повернулась на бок, закинула на меня одну ногу, вдавила пятку в ягодицы. У меня не было женщины с самого Маннерана, и я, как это часто со мной бывает, разрядился преждевременно. Моя девушка крикнула что-то стонущей в экстазе подруге Швейца – не иначе относительно моих мужских качеств, та, хихикая, что-то ответила. В ярости я заставил себя восстать и снова приступил к делу, медленно и угрюмо, хотя запах у нее изо рта не способствовал страсти, а ее пот в сочетании с маслом создавал тошнотворную комбинацию. Удовольствие я ей доставил, но для меня это был утомительный труд. Под конец она тяпнула меня зубами за локоть – поцеловала, как видно, на сумарнский манер. Поблагодарила, принесла извинения – я ведь ее все-таки ублажил. Утром, глядя на деревенских девок, как на подбор щербатых, вислогрудых и с рыбьими глазами, я от души понадеялся, что моей среди них нет. Несколько дней после этого я бдительно наблюдал за своим членом, страшась увидеть сыпь или язвы, – но ко мне не прилипло ничего, кроме отвращения к сумарнской любви.

Шли мы не пять дней, а все шесть: то ли Швейц недопонял сумарнского вождя, то ли вождь плохо умел считать. Нам дали проводника и трех носильщиков. Раньше мне никогда не приходилось шагать от рассвета до заката по зыбкой, пружинящей почве. Джунгли столи зеленой стеной по обе стороны от тропинки. Такой влажности я даже в Маннеране не видывал – казалось, что мы не идем, а плывем. Нас жалили насекомые с глазами как самоцветы, мимо проползали какие-то многоногие твари, из подлеска доносились вопли и шум борьбы. Солнце едва просачивалось сквозь зеленый свод наверху. На стволах деревьев росли цветы – паразиты, как сказал Швейц. У одного, желтого и мохнатого, было человеческое лицо с глазами навыкате и ртом, набитым пыльцой. Другой был еще чуднее: из его лепестков, черных с красным, вздымалась пародия на гениталии, мясистый фаллос и два висячих яичка. Швейц, визжа от восторга, потискал цветочный член. Сумарну поговорили между собой – сомневались, наверно, надо ли было посылать девушек в нашу хижину.

Потом мы вышли из джунглей и полтора дня шли в гору, взбираясь вверх по хребту континента. Когда сбоку вновь потянулись джунгли, Швейц спросил проводника, почему мы не обошли гору и не пошли напрямик; тот ответил, что иначе нельзя, потому что внизу все заполонили ядовитые муравьи. Это нас не слишком взбодрило. За горой лежала цепь озер и прудов, из которых торчали чьи-то серые зубастые пасти. Я утратил всякое чувство реальности. В нескольких днях плавания на север существовала Велада-Бортен со своими банками, машинами, таможенниками и храмами – вполне ручной континент, не считая непригодной для жизни середки, – но над этим материком человек был не властен. Меня угнетало все: дикая природа, тяжелый воздух, ночные звуки и непонятный язык дикарей.

На шестой день мы добрались до туземной деревни. На лугу в месте слияния двух небольших речек стояло сотни три деревянных хибар. У меня создалось впечатление, что раньше тут был город, довольно крупный: курганы и пригорки по краям селения образовались скорее всего на месте древних руин. Может быть, я просто строил иллюзии, убеждая себя в одичании беглецов с Велады, ища повсюду признаки распада и деградации?

Жители деревни обступили нас – не враждебно, а с любопытством. К северянам здесь не привыкли. Некоторые, не переставая улыбаться, трогали меня за руки. Держались они, в отличие от приморских сумарну, не угрюмо, а открыто, по-детски. Приморских, видимо, испортили более частые контакты с веладской цивилизацией, а здешних она не затронула.

Начались нескончаемые переговоры между Швейцем, нашим проводником и тремя деревенскими старшинами. Швейц вскоре вышел из игры, поскольку проводник, очевидно, втолковывал местным то же самое, цветисто и с обилием жестов – а те, похоже, отвечали всегда одинаково. Мы со Швейцем не понимали ни слова. В конце концов взбудораженный проводник заговорил со Швейцем на ломаном маннеранском, я по-прежнему понимал его с пятого на десятое, но Швейц, привыкший заключать сделки с иностранцами, ухватил суть и сказал мне:

– Нам продадут наркотик, если мы докажем, что достойны его.

– И как же мы это сделаем?

– Примем его вечером вместе с ними. Это называется «любовный обряд». Проводник пытался уговорить их, но они стоят на своем. Не будет обряда, не будет и сделки.

– Но ведь это рискованно?

– Не сказал бы. Видишь ли, проводник решил почему-то, что мы не для себя его покупаем, а хотим продать в Маннеране за много горячих стержней, ножей и зеркал. Поэтому он хочет уберечь нас от приема этого зелья. А здешние разделяют его мнение и не собираются продавать низким торгашам священное средство. Оно доступно только истинно верующим.

– Но мы такие и есть.

– Знаю, но их ведь в этом не убедишь. Проводник знает, что северяне не любители открываться, вот и выгораживает нас. Попробую еще раз.

Теперь говорили только Швейц и проводник, а местные молча слушали. Швейц настаивал, перенимая жесты и даже акцент сумарну – так что я не понимал больше ни того, ни другого, – а проводник упорствовал. Я начинал уже опасаться, что мы вернемся в Маннеран с пустыми руками, но тут они как будто договорились. Проводник, похоже, спросил Швейца, действительно ли он хочет этого; Швейц подтвердил; проводник снова, весьма скептически, обратился к старшинам и передал Швейцу их ответ.