Роберт Силверберг – Логовище дракоптицы (сборник, том 2) (страница 17)
Сильные руки вытащили его из ямы, но Джордж едва почувствовал это. Сильные руки отнесли его в дом, уложили в постель, вытерли вспотевший лоб и наложили шины на сломанную ногу. Медленно тянулись дни и ночи, Джордж смутно чувствовал присутствие какой-то безмолвной, пахнущей знакомыми с детства запахами фигуры, которая ходила по дому и заботилась о нем. Когда боль в ноге становилась слишком мучительной, безмолвная фигура клала его голову к себе на колени, покачивалась взад-вперед и тихонько напевала нежную песню без слов.
Большую часть долгой последовательности серых дней и ночей Джордж проспал, а нога его медленно заживала. И, наконец, однажды он проснулся и осмотрелся. Все ящики и коробки были распакованы, на стене мирно тикали старинные швейцарские часы, маленький книжный шкаф был заполнен книгами, все было так же, как прежде — давным-давно — на Земле. В углу сидела и спокойно вязала мать в лавандовом платье.
— Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спросила она. — Лихорадка уже прошла?
Она подошла к нему и положила руку на лоб. Рука ее была прохладной и успокаивающей.
— Моя нога...
— Еще в гипсе, — сказала она. — Но, думаю, сегодня мы можем снять шины. Плохо, что тут нет никаких врачей, но я предполагаю, что мы и сами со всем справимся, не так ли?
Джордж повернул голову и посмотрел на нее.
— Ты же умерла, — сказал он. — Умерла и похоронена. Я каждый вечер носил цветы на твою могилу.
— Бедный мальчик, — сказала она. — Ты все еще не в себе. А сейчас отдыхай, Джордж, у нас еще будет время поговорить.
— Нет, — сказал он и привстал с постели, внезапно осознав, где находится и что произошло. — Ты обманула меня! — обвинительным тоном сказал он. — Ты заманила меня в мою же яму иллюзией корабля.
— Это было для твоей же пользы, дорогой, — сказала она.
— А что произошло с настоящим кораблем с Проциона II? Они уже приземлились?
— Они здесь были давным-давно, — ответила она, — но я отослала их. Я сказала им, что уже все в порядке.
Джордж опустился обратно на подушку.
— И рацию ты сломала тоже для моей пользы?
— Это было нечаянно, Джордж. Ты же знаешь, как я неловка со всякими там механизмами.
Он прикрыл глаза.
— Значит, я застрял здесь, верно? — Пульсирующая боль в ноге усилилась. — Остался здесь навсегда.
— Почему ты так говоришь? У нас ведь есть мы, разве не так? Мы можем играть в бридж, читать, беседовать, а порой я могу помогать тебе работать на ферме. Я всегда хотела работать на ферме, это ведь так весело! На Земле ты все время торчал в банке, а здесь мы все время будем проводить на улице, на свежем воздухе. А ведь ты так нуждался в свежем воздухе, дорогой.
Нога болела все сильнее.
— Но ведь из-за тебя я свалился в эту чертову яму!
— Нам обязательно говорить об этом, Джордж?
— Ты обманула меня, — упорствовал он. — Правда, потом ты меня вылечила. Ты спасла мою жизнь.
— Это наименьшее, что я могла сделать, Джордж. Но зачем говорить об этом? Как только тебе станет лучше, мы начнем работать на ферме и обустраивать дом, чтобы он стал точно таким же, каким был на Земле, и будет справедливо, если все время мы станем проводить вместе. Верно ведь, Джордж?
— Да, — тупо сказал он. — Так же, как прежде.
Он начал было вставать с кровати, но тут же понял, что не может этого сделать, и опустился обратно. Нога отчаянно пульсировала. Внезапно у него перед глазами распахнулась неизмеримая пустота, отделявшая его от Земли, а также пустота будущей жизни на Проционе VI.
— Я уверен, что мы будем счастливы... мама, — сказал он через красный туман боли. — Так же, как в былые времена.
— Я рада, что ты это сказал, — шепнула она, наклонилась и поцеловала его в лоб, губы ее были холодны, и Джорджу показалось, что из ее глаза выкатилась слезинка и медленно поползла по щеке. — Я всегда буду с тобой, любимый мой Джордж. Всегда. И ты всегда будешь любить свою старуху-мать, не так ли...
Ощущая себя пойманным в кошмарную ловушку, он потянулся и сжал ее руку. Образ ее чуть дрогнул от радости, но она тут же восстановила контроль над ним, нежно взяла руку Джорджа и наконец, после стольких тысячелетий пустоты и одиночества, начала питаться.
СХЕМА МАКОУЛИ
Джентльмены, я собираюсь быть с вами абсолютно честным и прямым. Я уничтожил схему Макоули и не собираюсь этого отрицать. Разумеется, я сделал это по весьма мотивированным и очень существенным причинам.
Моя большая ошибка была в том, что я не подумал об этом сразу. Когда Макоули принес мне схему, я не обратил на нее внимания, по крайней мере такого, какого она заслуживала. Это и была ошибка, которую теперь не исправить. Я был слишком занят, разыгрывая из себя нянюшку старику Коулфману, чтобы остановиться и подумать, что на самом деле значит схема Макоули.
Если бы Коулфман не появился как раз в этот самый момент, я был бы в состоянии провести тщательное исследование этой новинки. Я бы уловил все ее последствия и бросил бы схему в огонь сразу же после ухода Макоули. Как вы понимаете, я говорю это не затем, чтобы дискредитировать Макоули. Он хороший, умный парень, один из лучших умов в нашем исследовательском отделе. Но ради собственной пользы лучше бы ему не быть таким умником.
Он вошел как раз в тот момент, когда я работал над Седьмой Бетховена, которую мы должны были приготовить на следующей неделе. Я добавлял в нее кое-какие ультразвуки, которыми бы восхитился сам старик Людвиг — не то чтобы он услышал их, но он бы их почувствовал, — и был очень доволен своей интерпретацией. В отличие от некоторых синтезаторов-переводчиков, я не верю в актуальность изменения партитуры.
Я убежден, что Бетховен и сам прекрасно знал, что делал, и было бы просто безумием постараться улучшить его симфонию. Я лишь усиливал ее, добавляя ультразвуки. Они ни в малейшей степени не изменили бы сущность, но добавили бы ту атмосферу, которая и является великим артистическим триумфом синтезирования.
Так вот, я работал над партитурой и уже чувствовал успех своей работы. Когда вошел Макоули, я как раз был занят изменением частот во второй части, наиболее сложной. Видите ли, звучание в ней торжественное, но не должно быть слишком торжественным. Как-то вот так. У Макоули была в руке пачка листов, и я тут же понял, что он совершил чем-то очень важное. Как правило, никто не прерывает Переводчика ради чего-то тривиального.
— Я придумал новую схему, сэр, — сказал он. — Она основана на незавершенной схеме Кеннеди две тысячи шестьдесят первого года.
Я помнил Кеннеди. Это был блестящий парень, во многом похожий на Макоули. Он разработал схему, которая делала синтезирование симфонии столь же легким, как игра на губной гармошке. Только вот она не совсем работала. Что-то в процессе случалось с ультразвуками, и на выходе являлось нечто ужасное. Мы так и не поняли, в чем тут дело. Примерно год спустя Кеннеди исчез, и больше о нем никто ничего не слышал. Весь молодой персонал приобрел привычку копаться в его схеме, в надежде открыть ее тайну. И вот теперь Макоули, по-видимому, добился успеха.
Я взглянул на его листки, затем на него самого. Он спокойно стоял, ожидая, пока я начну задавать вопросы.
— Прав ли я, предполагая, что эта схема управляет аспектами музыкальной интерпретации? — спросил я.
— Вы правы, сэр, — кивнул он. — Вы можете настроить синтезатор на любое эстетическое восприятие, какое пожелаете, и он точно последует вашим инструкциям. Вам нужно лишь установить эстетические координаты — секундное дело, — и синтезатор сам проделает для вас всю интерпретацию. Но не это было моей целью, сэр, — сказал он тактично, словно намекая, что он уже все рассказал мне, но я пропустил его слова мимо ушей. — С незначительными модификациями...
Он не успел договорить, потому что как раз в этот момент в мою студию ворвался Коулфман. Видите ли, я никогда не запираю двери. С одной стороны, никто не смеет тревожить меня без веских причин, а с другой — мой аналитик утверждал, что работа за запертыми дверями плохо влияет на мою чувствительность.
Я всегда работаю с открытой дверью, это позволило Коулфману так бесцеремонно ворваться ко мне. Его появление спасло Макоули жизнь, потому что, если бы он продолжил говорить то, что уже висело на кончике его языка, я бы, ни секунды не колеблясь, сжег и схему и его самого.
Имя Коулфмана было известно всем любителям музыки. Ему было лет восемьдесят, может, и все девяносто, если у него был хороший геронтолог, и он задолго до этого считался блестящим пианистом-исполнителем. Те из нас, кто знал предварительную историю музыкального синтезатора, связывали его имя с Паганини и произносили его со страхом.
Но я увидел лишь ужасно высокого, ужасно изможденного старого призрака в обтрепанной одежде, который ворвался ко мне в студию и направился прямиком к синтезатору, закрывавшему всю северную стену своими блестящими, сложными внутренностями.
В руке у него был большой гаечный ключ, даже тяжелее ломика, и он намеревался разрушить устройство стоимостью более миллиона кредитов, когда Макоули с легкостью перехватил его и отобрал у него ключ. Я был так изумлен, что мог лишь сидеть за столом и пялиться на все это.