Роберт Силверберг – И рушатся стены (сборник) (страница 33)

Эмори прошел по окольному пути, оказался на задворках Ривердейл-Авеню и вышел на окольную дорожку, ведущую к логову Беккета. Наверху он дважды нажал кнопку звонка, чувствуя, как всегда, что участвует в чем-то запрещенном, и направился вниз, в квартиру Беккета.

У двери его встретил сам Беккет. Худой, устало выглядящий маленький человечек с увядшими голубовато-зелеными глазами и высоким лбом, когда-то он был автором сценариев для видеоканалов, но так и не смог понять путь к успеху, который заключался в отказе от индивидуальности, и через некоторое время был уволен. За время работы ему удалось сэкономить несколько сотен тысяч из зарплаты, даже после уплаты налогов, и теперь, безработный одинокий, он жил за счет своих накоплений.

— Рад увидеть вас снова, Джон. Пойдемте, все уже собрались.

Эмори последовал за ним в тускло освещенную квартиру, ремонт в которой проводился в последний раз на рубеже веков. Он увидел три-четыре небольшие группки спорящих людей, один из которых размахивал стаканом, чтобы акцентировать свои слова, то и дело отхлебывая из него. Среди них он узнал Ноерса, Мэтта Виглана из Лиги авторов, члена директорского совета из Голливуда Херша Каймэна и еще нескольких бывших и нынешних сотрудников средств массовой информации.

Он усмехнулся Ноерсу, который тут же отделился от группы и подошел к нему, ведя на буксире какого-то высокого, сутулого молодого человека, которого Эмори никогда не видел прежде.

— Как прошел спектакль? — спросил Ноерс.

— Прискорбно. Но толпе он понравится. Кавана вывихнул руку, хлопая себя по спине.

— Зато мой чек уже в банке, — сказал Ноерс. — Джон, я хочу познакомить тебя с Джиллом Хэдэфилдом. Он эспер.

При последнем слове Эмори искоса поглядел на высокого молодого человека. Ему по крайней мере лет шестнадцать, подумал Эмори, но он выше меня уже сантиметров на пять. Глаза у него были мягко-зеленые и чем-то омраченные, а, может, просто отстраненные, словно он одновременно был здесь и контактировал с кем-то на противоположной стороне Луны. Одежда на нем была изрядно поношена.

— Джилл, это Джон Эмори, известный видеорежиссер. Но вы ведь не смотрите видеофильмы, не так ли?

— Нет, — ответил Хэдэфилд невозможно нежным голосом, настолько нежным, что он казался даже пушистым. — Это плохо для ума и души. Но я слышал ваше имя, мистер Эмори. Слышал часто.

— Не могу тоже самое сказать о вас. Эсперы никогда не обретают широкую известность.

— Мы и не ищем ее, — сказал Хэдэфилд и нервно помялся с ноги на ногу. — Может, это покажется Вам противоречием, поскольку я отвечу на ваш следующий вопрос, прежде чем вы его зададите, но нет, я не читаю ваши мысли. Я не умею этого. Я связист на дальние расстояния, а не чтец мыслей. Просто этот вопрос задает любой, с кем меня знакомят.

— Конечно, — хмыкнул Эмори.

Он чувствовал себя неуютно в присутствии эспера и слегка сердился на Ноерса за то, что тот начал эту неловкую беседу. В качестве оправдания он показал свой опустевший стакан и направился в кухню.

Там он нашел баночку пива, открыл ее и сделал большой глоток. Рядом лежала открытая коробка с коллекционными винами. Очевидно, кто-то покрыл расходы на напитки на эту вечеринку, так как не было ни единой причины, зачем бы Беккету влезать в такие расходы, но в действительности, хотя никто не упоминал об этом открыто, коробка была куплена для самого Беккета. Эмори тайком сунул в коробку стодолларовую купюру. Беккет шел на большой риск, доставая эти фильмы, так что было справедливо поддерживать его материально.

Затем Эмори вернулся в комнату. Из динамика на стене неслись звуки Четвертого квартета Бартока, и Эмори с радостью узнал нередактированную запись 1999 года, которая была лишь чуть очищена и к ней добавлены несколько виолончелей. Очевидно, Беккет где-то нашел эту запись и сунул в свой синтезатор.

Эмори почувствовала внутри тепло и свободу. Обычно он был нелюдимым и отчужденным человеком, но здесь, в темном подвале Беккета, он находился среди друзей, среди людей, вкусы и интересы которых он разделял, и приятно было знать, что ты не единственный, кто мог слушать не осовремененную музыку двадцатого века, при этом не засыпая, также утешительно было видеть, что еще находятся люди, восхищающиеся копиями картин Пикассо на стенах и невероятно редкими собраниями сочинений Джойса и Кафки на книжных полках. То, что Беккет выставил их напоказ, было комплиментом его гостям. Обычные люди не могли понять смысл этих книг, но хорошо знали об их ценности и могли бы почувствовать желание украсть их.

Эмори присоединился к обсуждению темы, которая представляла для него интерес: место драмы среди остальных искусств. Коренастый, серьезного вида человек, который весь день писал рекламные объявления, как раз говорил:

— В некотором смысле драма — более чистое искусство, чем роман. Она менее дидактична. У романиста всегда есть возможность прервать свою историю и начать морализировать, комментировать происходящее, драматург же этого лишен, он дает вам лишь действие и слова, показывает самих людей. Любое морализаторство спрятано в структуру пьесы. И понять его не так уж легко.

— Я мог бы и согласиться с этим, — сказал одетый в ярко-синий костюм человек с ястребином лицом. — Но что тогда делать с театром Брехта, например. Смешивание...

— Это не чистая драма. Брехт погубил себя сам.

— Эстетическое варварство, — добавил кто-то еще. — Но оно оказывает эффект, несмотря на мешанину методов. А что думаете вы, Джон? Вы среди нас единственный работающий режиссер.

Эмори слегка нахмурился, хотя ему было приятно.

— Я бы хотел, чтобы вы не напоминали мне о том хламе, которым я зарабатываю на свой ежедневный хлеб с икрой. Тот мусор, который я создаю... Да в девятнадцатом веке меня бы за него просто распяли! Но обычно я согласен...

Он говорил уверенно и с энтузиазмом, зная, что владеет своим предметом, а также зная, что тут единственная аудитория, которую он может отыскать для своих теорий. Обсуждение продолжалось еще несколько минут, затем Беккет потребовал внимания, и попросил, чтобы все заняли места для начала фильма.

Эмори почувствовал, что Ноерс стоит рядом. Жилистый драматург поглядел на баночку Эмори и спросил:

— Что вы пьете?

— Пиво. Что же еще?

— Вы должны попробовать вот это. Это настоящее немецкое вино, которое какой-то друг Беккета перевозит тайком через пролив Гаттераса. Его очень мало, чтобы предлагать всем собравшимся, но Беккет хочет, чтобы несколько человек попробовали его.

Эмори взглянул на стакан, который Ноерс протягивал ему. Он взял стакан и попробовал белое вино. Оно было сухое и чуть горчило. Допив стакан, он почувствовал внезапное головокружение, которое тут же прошло. Все-таки, смесь пива и вина никому еще не шла на пользу.

Ноерс искренне глядел на него.

— Ну как, хорошо?

— Прекрасное вино, — сказал Эмори. — Просто превосходное. Но нам нужно идти занимать места.

Они нашли два стула в дальнем конце комнаты.

Беккет развернул блестящий призматический экран и удалился в темную будочку позади комнаты.

— Выключите свет, — попросил он.

Свет выключили и Беккет включил проектор.

Фильм назывался «Широкий океан». Он был английского производства, с низким качеством изображения, которое мерцало и временами то тут, то там желтело. Эмори, как зачарованный, смотрел фильм.

Мельком он подумал о лозунге своей драмы: Настоящие люди и их Настоящие проблемы в Современном Мире. Звучало это прекрасно, но на практике сводилось к пустопорожней болтовне каких-то усредненных людей и имело такой счастливый конец, какой на десятки световых лет был удален от любой действительности, которую знал Эмори.

Этот же фильм был совершенно иным. Он был сделан больше честно, чем умело, больше искренне, чем профессионально. Но история, которая разворачивалась в нем, была реальна в самом истинном смысле этого слова. И Эмори обнаружил, что его разум и эмоции полностью поглощены фильмом. Он был очарован им почти так же, как иностранным акцентом речи актеров. Атлантика была, как пропасть между планетами, в наши дни, когда была строго запрещена международная торговля и любые связи. Языки англичан и американцев всегда отличались, и Эмори уже представлял то время, когда любой фильм из Англии нужно будет снабжать субтитрами точно так же, как тогда, когда Беккет показывал французские или итальянские фильмы.

Но через некоторое время он забыл обо всем: о тесном логове Беккета, о вони мусора снаружи, о криках банд, доносившихся с улицы, даже о людях, сидящих возле него, и о слабом жужжании проектора. Единственная действительность была на экране.

Вот то, что мы утратили, подумал он. Где-то во время бурного развития Великой Американской Истории искра таланта оригинального художника была похоронена под потоком реклам и формул. Люди не были созданы равными, и каждый настоящий фильм, каждая пьеса были направлена на то, чтобы сгладить и уменьшить разницу между ними.

Эмори почувствовал какую-то невольную горечь, хотя и сознавал, что она портит ему удовольствие от фильма. Он попытался бороться с ней, но без всякого успеха.

И внезапно на него снова накатила волна головокружения.

Это все вино, подумал он. Не стоило мне мешать...

Перед глазами у него все плыло. Изображение на экране дрожало, плавилось и сливалось в разноцветную мозаику. Глаза заливал пот, и Эмори больше ничего не мог видеть.