Роберт Силверберг – И рушатся стены (сборник) (страница 32)

Последняя сцена первого действия показалась слабой и Эмори сделал десятиминутный перерыв. Сойдя со своего возвышения, он огляделся и увидел зрителей, вошедших с дальнего конца студии: Кавану, главу сценарного отдела, Ван Грабена, вице-президента редакции, отвечающего за драматические представления, и еще нескольких человек, включая пухленького коротышку в клетчатой рубашке и сверкающих красных брюках, в котором Эмори признал представителя Заказчика. Он подошел к ним.

— Ну, как, господа? Какое у вас мнение?

— Блестяще, Джон, просто блестяще, — немедленно сказал Ван Грабен. — Это пьеса действительно захватила меня. Когда Лоис произнесла это свое: «Давай, останемся просто друзьями... навсегда, Мартин», я прямо-таки задрожал, Джон. Я действительно задрожал!

— Рад, что вам понравилось, — сказал Эмори, он тоже задрожал от этой реплики, но совершенно по другой причине. — Но давайте же отдадим должное Дэйву и великолепной работе его отдела сценариев.

Такие разговоры даются мне легко, неприязненно подумал при этом он. Я должен был стать актером, а не режиссером.

Дэйв Кавана был невысоким, крепко сложенным, напряженным человеком с коротко стриженными черными волосами и грубым, покрытым прыщами лицом. Он холодно улыбнулся.

— Я должен буду передать ваши слова парням из моего отдела, Джон. Но вы — единственный человек во всей этой студии, который действительно отвечает за все. Чуть ли не десяток человек работало над сценарием, который сейчас вы воплощаете на экране. — Его голос понизился до конфиденциального шепота. — Могу вам сказать, что мы работали как волы. Какого же мерзкого типа написал этот Норрис!

— Ноерс, — машинально поправил его Эмори.

Он почувствовал, что его тошнит. Десять тысяч в неделю, механически подумал он. Вот и все, что держит меня здесь. Я продаю свою душу, но только если получаю за нее чертовски хорошую цену.

Грабен, вице-президент редакции, тепло улыбнулся представителю Заказчика.

— Мы еще не слышали ваше мнение, мистер Джаберсон. Надеюсь, вы наслаждались этой пьесой, хи-хи?

— Мне понравилось, — просто сказал Джаберсон.

Мне понравилось. Вот и все поздравления, подумал Эмори.

— А теперь простите меня, — сказал он. — Сейчас начнется второй акт.

Второй акт тянулся еще медленнее. Эмори так и не решился сократить его. Он пытался как можно лучше проработать сценарий для нетребовательных зрителей. Это был единственный способ сохранить остатки самоуважения, удержаться от того, чтобы полностью соскользнуть в навоз коммерциализации, что было американским развлечением в разнообразных средствах массовой информации. Интересно, подумал он, а каковы эти развлечения в других странах мира?

Вероятно, почти такие же, пришло ему в голову. Люди ведь везде почти одинаковые, несмотря на искусственные политические барьеры, которыми любая властная сфера отгораживается от остальных. И Телевидео СССР или в Объединенной Империи Латинской Америки, или в Восточной Народной Республике, вероятно, имеет очень много общего с нашим.

Он вел своих актеров через пьесу, удовлетворяясь хотя бы тем, если они понимали одно его слово из десяти, и наконец все было закончено. Он дал знак техникам, что закончил. И беспощадные огни, сосредоточившиеся на актерах, полупритухли и смягчились.

— Вы все отлично поработали, — заставил себя сказать Эмори. — Мы утроим наши рейтинги. Вы все таланты. Станиславский гордился бы вами.

Он смахнул пот со лба, аккуратно сложил сценарий и бросил его на красную ткань режиссерского кресла. Теперь пусть им займутся уборщицы. Он покончил с «Дымкой желания». Завтра вечером спектакль выйдет на зрителей, испорченный и сырой, как всегда, и зрителям он понравится, а критики будут приветствовать его, Эмори, как самого великого режиссера эпохи, а Заказчик и рекламное агентство посчитают свои денежки и тоже будут радоваться. А в четверг будет уже новый сценарий, судя по намекам Каваны из сценарного отдела, полный восторженных примечаний на полях от разных вице-президентов и прочего начальства, которые, как всегда боялся Эмори, запросто могли бы упустить суть пьесы...

Камеры исчезли в своих тайных убежищах, персонал бросился к раздевалкам. Эмори посмотрел на часы. Ого, уже девять часов пять минут вечера! Через час он должен быть у Теда Беккета, среди настоящих людей. Людей, которые разделяли его отвращение к средствам массовой информации, хотя некоторые из них, как и он, были двуличными и могли зарабатывать большие деньги на видео, а тошнить их будет потом, тайком, после работы.

Небольшая группа в дальней части студии уже ушла. Эмори был свободен хотя бы от нее. Он вспомнил, что как-то раз Ван Грабен пригласил его выпить пива после репетиции и он чуть было не сболтнул: «Простите, Ван, я занят. Я хочу посетить ведущего подрывную деятельность Теда Беккета, который показывает сегодня вечером авангардистские фильмы. Мы собиремся там, будем сидеть и бездельничать, проклиная вас и всю вашу грязную породу».

Если бы он действительно сказал так, то на следующий день нашел бы в своем почтовом ящике небольшую записку от Главы редакции наряду с выходным месячным пособием.

Эмори улыбнулся в душе, думая о том, была ли такая судьба хуже смерти или нет. Беккет и остальные частенько уговаривали его бросить свою профессию, прежде чем станет слишком поздно, прежде чем его вкус и ум поглотит всепожирающая коммерция. «Ну, это совсем не обязательно», говорил им Эмори, думая о том, что еще пять лет такой работы, и он станет действительно богатым человеком. Он понял, что просто боится подать в отставку — потому что эта работа, отвратительная, ужасная, единственная давала ему контакты с бессмысленным большинством людей вокруг, контакты, которые он боялся утратить.

Да, он всегда мог бросить эту работу и жить в подвале, как Беккет, никогда не зная, когда его соседи устанут от наличия общепризнанного умника на районе и придут, чтобы сжечь его книги и уничтожить ленты и кинопроектор. А кроме того, у Эмори был статус в обществе: Джон Эмори, известный видеорежиссер. Никто при этом не спрашивал о его личных чувствах. Его высокое положение в видеопроизводстве маскировало его внутреннее недовольство.

И он не спешил потерять эту маску.

Эмори прокладывал путь через студию, используя свой рост и вес, чтобы раздвигать толпу техников. Затем кто-то остановил его и пробормотал прямо в лицо:

— Сегодня вечером большое шоу, Джон.

— Спасибо, — сказал Эмори и пошел дальше, отметив, что этот человек занимает какой-то высокий пост в редакции канала, и, вероятно, теперь кипятится из-за надменного поведения Эмори. Ну, да ладно, он все равно забудет это к утру. Редакционным крысам давно испортила мозги их работа, в которую они искренне верили. Они не помнили оскорбления достаточно долго, чтобы успеть затаить злобу.

Так он добрался до лифта, поехал вниз и вышел в ночь. Стоял теплый апрельский вечер, безлунный, немного пасмурный. На улице не было никаких пешеходов, хотя тихое гудение подсказало ему, что на шоссе в тридцати метрах над улицей полно автомобилей, едущих из Нью-Йорка в отдаленные пригороды. Это последние работники направлялись в свои дома в Коннектикуте, Нью-Джерси и трущобы Лонг-Айленда.

Его внимание привлекла вспыхивающая реклама вокруг светящейся хромированной башни здания Хэнли. Он терпеливо просмотрел бейсбольные очки четырех лиг и прослушал прогноз погоды: в два тридцать намечался пятнадцатиминутный ливень. Как всегда по утрам, ничего новенького. Он мельком подумал, как люди жили в былые времена, когда газеты были полны новостями о напряженных международных отношениях, слухами о войне и всем таком.

Теперь все было спокойно благодаря барьерам. Россия была так далека, что могла бы находиться на другой планете. Даже Южная Америка была теперь как другая планета. Стоило ли спокойствие такой цены? — подумал Эмори.

Затем он покачал головой. Удивление было дурной привычкой, оно вело к озабоченности, это было уже опасно. Он вздохнул и огляделся в поисках такси. Ему хотелось добраться до Логова Беккета пораньше.

Беккет жил на 255-ой стрит, далеко на севере, в районе арендуемых квартир, который когда-то назывался Ривердейлом. Хуже чем проживание в подвальной квартире Ривердейла было только жилье в кроличьей норе Левиттауна или любом другом, набитом, как сельди в банке, городе Острова, представляющем собой бесконечную массу трущобных здании, чуть ли не каждое из которых, тем не менее, напряженно поддерживало свою древнюю идентичность.

Эмори поймал такси и помчался по уровню ста пятидесяти километров в час. Он откинулся на спинку сиденья насколько позволял ремень безопасности и расслабился, уверенный, что водитель, управляющий машиной при помощи дистанционного управления с главной транспортной диспетчерской, знает свое дело и доставит его к месту назначения быстро и безопасно.

В Йонкерсе он остановил такси, расплатился, подождал сдачу и вышел. Ближайший лифт быстро спустил его на пешеходный уровень. На небе низко летели облака, пешеходы быстро, не задерживаясь, разбегались по домам. Несмотря на контроль за атмосферой, в воздухе было что-то несвежее и неприятное, в ноздри ему бил аромат гниющего мусора, когда он шел обратно в Ривердейл. Вероятно, какие-то местные жители побили мусорщика накануне, и в качестве мести отходы сегодня остались неубранными. Такое происходило частенько.