Роберт Шиллер – Нарративная экономика. Новая наука о влиянии вирусных историй на экономические события (страница 48)

«Робот, который представляет собой обычную вышку управления дорожным движением с красными, желтыми и зелеными огнями, управляется автоматически самими автомобилями, когда те проезжают по чувствительным пластинам, установленным на дорожном покрытии. Машине не стоит стоять и ждать, когда не будет встречного движения. Если автомобиль подъехал к перекрестку и путь свободен, то пластина, вмонтированная в мостовую, отдаст приказ включить зеленый свет. Если автомобиль ожидает пересечения перекрестка, а встречное движение достаточно интенсивное, то всякий раз при возникновении просвета в потоке автоматически включается свет, разрешающий проезд для ожидающего автомобиля, а после пересечения им перекрестка приоритет незамедлительно возвращается направлению с интенсивным движением. Робот управляет множеством машин, причем в первую очередь разгружаются, хотя бы частично, улицы с наибольшим объемом трафика, создавая плавный равномерный поток движения на всех направлениях на этом сложном участке» (17).

Читая этот абзац сегодня, почти столетие спустя, мы можем задаться вопросом, почему мы до сих пор время от времени стоим на перекрестке в ожидании, когда красный свет сменится на зеленый, когда никакого движения нет? Возможно, с тем конкретным роботом были проблемы, и для этой задачи до сих пор не найдено недорогое и практичное решение? Так или иначе, история 1929 года оставила свой след.

Примерно десятилетием ранее в английском языке появилось новое выражение, описывающее влияние трудосберегающих изобретений, – «технологическая безработица». Впервые оно появилось в 1917 году, но его подъем пришелся на 1928 год. В Google Ngram количество упоминаний технологической безработицы в 1930-х годах резко увеличилось, и его эпидемиологическая кривая стала очень похожа на эпидемиологическую кривую лихорадки Эбола (рис. 3.1). Пик технологической безработицы пришелся на 1933 год – худший год Великой депрессии. Параллельно набирала обороты эпидемия «эпохи силы», но в настоящее время данный термин практически не используется. В его основе лежало осознание того, что действия, которые когда-то выполнялись с использованием физического труда, теперь делают мощные машины. Во время кризиса 1870-х годов около половины всего занятого населения США работало в агросекторе, а трудосберегающими машинами того времени, как правило, была сельхозтехника с использованием лошадиной тягловой силы. К 1880 году на сельское хозяйство приходилась уже лишь пятая часть занятых в США, а нарративы касались в первую очередь новых машин, работающих на топливе и электричестве. Это уже угрожало сокращением рабочих мест в аграрном секторе. Люди начали вынужденно покидать фермы. (Сегодня в агросекторе занято менее 2 % работающих в США.)

Технологическая безработица, таким образом, стала новой постоянной причиной для беспокойства.

Любопытно, что эпидемия нарратива о технологической безработице началась в 1928 году, во время экономического подъема, задолго до Великой депрессии. Тем не менее уже в 1928 году люди были очень озабочены возможным ростом числа безработных. Ответственность за это возлагалась исключительно на технологическую безработицу и в публичных выступлениях никак не связывалась с какой-либо слабой стороной экономики США. Филипп Сноуден, бывший и будущий канцлер казначейства Соединенного Королевства, писал в New York Times в 1928 году, что США, тогдашний лидер в разработке трудосберегающих устройств, столкнулись с уникальной проблемой технологической безработицы:

«Но если другие страны вынуждены будут следовать за Америкой по пути специализации и замещения ручного труда, то и проблема безработицы в этих странах будет принимать очертания существующей проблемы с занятостью в Америке.

Это и есть та огромная проблема, с которой должна столкнуться каждая промышленно развитая страна. А именно: как избежать трудностей, которые научно-технический прогресс начинает причинять массе наемных работников. Иными словами, задача состоит в том, чтобы освободить человека от рабства у “железного человека”» (18).

В 1920-х годах было много разговоров об «экспертах по эффективности», в чьих «исследованиях временных затрат и движений» рабочие рассматривались наподобие машин. Задача экспертов состояла в том, чтобы исключить любые ненужные движения и действия, тем самым сэкономив время производственных операций и затраты на рабочую силу.

Как и другие нарративы, сложившиеся в конце 1920-х годов и получившие распространение в годы Великой депрессии, понятие «эффективность» оказалось связанным с технологической безработицей.

Как начиналась эпидемия страха перед технологической безработицей? В марте 1928 года сенатор США Роберт Вагнер заявил, что, по его мнению, безработица в стране оказалась намного выше, чем предполагалось. Он попросил Министерство труда провести соответствующий анализ. В том же месяце министерство провело исследование и получило первые официальные данные об уровне безработицы. Их обнародовало правительство США. Исследование показало, что на тот момент в Соединенных Штатах было 1 874 030 безработных и 23 348 602 работающих по найму. Следовательно, уровень безработицы составлял 7,4 % (19). Столь высокий уровень безработицы пришелся на время экономического подъема, и это заставило людей задаться вопросом, что же могло вызвать его в условиях всеобщего благополучия.

Месяц спустя, в апреле 1928 года, в Baltimore Sun была опубликована статья, посвященная основным положениям теории Самнера Х. Слихтера, который в 1940–1950-х годах считался известным специалистом в области экономики труда. В статье говорилось, что Слихтер выделил несколько причин безработицы, но при этом указал, что «наиболее серьезной в настоящее время является технологическая безработица». А именно, «причина в том, что мы сокращаем количество рабочих мест, используя различные трудосберегающие средства, быстрее, чем создаем новые» (20). Подобные слова, наряду с новой официальной отчетностью об уровне безработицы, запустили процесс распространения идеи о том, что наступила новая эра технологической безработицы, возродили страхи новых луддитов.

Случившийся ранее кризис в агросекторе, связанный со страхами перед трудосберегающими машинами и механизмами, породил представления о модели последующего промышленного кризиса.

Стюарт Чейз, который позже ввел в обиход термин «новый курс», вынеся его в название книги в 1932 году (New Deal), в мае 1929 года опубликовал книгу Men and Machines («Люди и машины»). Ее выпуск пришелся на период активного роста котировок акций. За пять месяцев, прошедших после публикации книги, реальный, с поправкой на инфляцию, объем фондового рынка США, измеряемый индексом S&P Composite, вырос на 20 %, а следом, уже в октябре 1929 года, последовал печально известный крах. Но опасения по поводу роста безработицы были очевидны уже в период бума. По словам Чейза, «мы приближались к критической точке активного роста безработицы» (21):

«В данном процессе машины сокращают объем необходимого человеческого труда: один работник заменяет десятерых. Определенное количество людей необходимо для создания и обслуживания новой машины, при этом другие навсегда потеряют свои рабочие места… При достижении предела расширения количества покупаемых силовых машин, в условиях прогрессирующей невиданными темпами механизации, результатом может быть только безработица. Другими словами, чем лучше мы будем производить, тем хуже мы будем жить. Даже при отсутствии ускоряющего фактора нужда в условиях естественной безработицы не ослабеет. Это экономика сумасшедшего дома» (22).

После прочтения книги создавалось впечатление, что катастрофа неизбежна: «Ускорение роста безработицы… если еще не началось, то может начаться в любой момент» (23). Что важно: нарратив о вышедшей из-под контроля безработице начал распространяться прежде, чем появились какие-либо признаки краха фондового рынка 1929 года.

В преддверии резкого падения фондового рынка США, за неделю до его краха, 21–26 октября в Нью-Йорке проходила национальная торговая выставка. На ней особое место отводилось прогрессу в области механизации офисных рабочих мест. Вот как об этом писали после того, как в ноябре выставка переехала в Чикаго:

«Вчера экспонаты национальной выставки показали, что бизнес-офис будущего будет фабрикой, где машины заменят человеческий труд, а робот – механический человек – станет главным офисным работником…

Здесь были и устройства для печатания адресов, факсимильной подписи, выставления счетов, калькуляторы, компенсаторы, брошюровщики, монетоприемники, принтеры, копировальные аппараты, устройства для заклейки и открывания конвертов, скоросшиватели, этикетировочные машины, почтовые счетчики, машины для расчета заработной платы, табуляторы, перезаписывающие устройства и прочие чудеса техники…

Пишущая машинка печатала буквы на сорока разных языках. На выставке была представлена портативная вычислительная машина, которая умещалась в сумке коммивояжера» (24).

1930-е годы: господство новой формы луддизма

Вскоре после краха фондового рынка 1929 года, уже в 1930 году, кризис часто начали связывать с перепроизводством товаров, ставшим возможным благодаря новым технологиям: