Роберт Шиллер – Нарративная экономика. Новая наука о влиянии вирусных историй на экономические события (страница 49)

«После того как в последние месяцы 1929 года была достигнута наивысшая точка подъема, тяжелые времена были просто неизбежны, потому что у людей не было денег для покупки излишков товаров, которые они произвели» (25).

Как отмечалось выше, сильного страха перед роботами не было на протяжении большей части 1920-х годов. Большой волны страха пришлось ждать до 1930-х годов. Историк Эми Сью Бикс предлагает свою теорию, объясняющую, почему в 1920-е годы не было такого страха: инновации, которые получили широкое признание в 1920-е годы, явно не вели к сокращению рабочих мест. Если бы людей в 1920-е годы попросили описать новую технологию, они, возможно, в первую очередь вспомнили бы о машине Ford Model T, продажи которой к началу десятилетия выросли до 1,5 млн автомобилей в год. Радиостанции, впервые появившиеся примерно в 1920 году, стали новым увлекательным каналом получения информации и развлечений, но они явно не заменили существующие рабочие места. Электрификация охватывала все большее количество домов, появлялись новые устройства, для работы которых требовалось электричество. Профсоюзы в 1920-е годы пытались бить тревогу и заявляли, что машины отбирают у людей рабочие места, – на протяжении всех 1920-х годов они говорили об этом все громче и громче. Но общественность не особо реагировала на это. Тревоги профсоюзов не были заразительными, потому что люди не слышали на каждом углу истории об изобретениях, которые кого-то оставили без работы.

К 1930-м годам, отмечает Бикс, новости о новых интересных потребительских товарах заменили рассказы об инновациях, которые привели к сокращению рабочих мест. Переход на автоматические телефонные станции оставил не у дел телефонисток на коммутаторах. Гигантские непрерывные широкополосные (листовые) станы заменили сталелитейщиков. Новая погрузочная техника – угольщиков. Производители хлопьев для завтрака купили машины, которые автоматически их фасовали. Телеграфы стали автоматизированными. Армии линотипов, появившиеся во многих городах страны, позволяли одному наборщику дистанционно на центральном пункте набирать тексты для печати газет. Новые машины копали рвы. На самолетах появился автопилот. Бетономешалки заливали новые дороги. Трактора и зерноуборочные комбайны совершили новую аграрную революцию. В кинотеатрах звуковые фильмы пришли на смену оркестрам, игравшим во время киносеансов. И конечно же, в 1930-х годах в Соединенных Штатах наблюдалась массовая безработица, уровень которой в 1933-м достигал уже порядка 25 %.

Трудно сказать, что появилось раньше – курица или яйцо. Были ли все эти истории об инновациях, угрожающих рабочим местам, вызваны исключительным темпом развития этих инноваций? Или же истории отражали изменение уровня интереса средств массовой информации к таким инновациям из-за общественного беспокойства по поводу технологической безработицы? Вероятный ответ: в определенной степени и то и другое.

Недопотребление, перепроизводство и теория покупательной способности заработной платы

В отличие от нарратива о технологической безработице, нарратив о трудосберегающих машинах был тесно связан с теорией недостаточного потребления или перепроизводства: идеей о том, что люди, возможно, не способны потребить всю продукцию, произведенную машинами, и как неизбежный результат – хроническая безработица. Истоки этой теории восходят к меркантилистам 1600-х годов, но широкое использование термины «недопотребление» и «перепроизводство», согласно данным ProQuest и Google Ngram, получили примерно во время экономического кризиса 1870-х годов. Генри Джордж описал теорию перепроизводства в своей книге «Прогресс и бедность», вышедшей в 1879 году, во время кризиса 1870-х годов, придя к выводу, что это «абсурд» (26).

Теория перепроизводства или недостаточного потребления набрала обороты лишь в 1920-х годах. В течение нескольких дней после краха фондового рынка 28–29 октября 1929 года на нее активно ссылались при интерпретации случившегося (27).

Реального пика популярности эти нарративы достигли в 1930-е годы. Согласно данным ProQuest News & Newspapers, нарративы о недостаточном потреблении в 1930-е годы упоминались в пять раз чаще, чем в любое другое десятилетие. К настоящему времени нарратив практически исчез из широкого обсуждения, и теперь эта тема в основном фигурирует в статьях по истории экономической мысли. Но имеет смысл рассмотреть, почему она так прочно удерживалась в общественном сознании во время Великой депрессии, почему эпидемия данного нарратива могла повториться, а также соответствующие мутации или внешние изменения, которые усилили его заразность.

Сегодня «недостаточное потребление» звучит просто как узкоспециализированное выражение, но во время Великой депрессии оно обладало значительным эмоциональным зарядом, поскольку символизировало глубокую несправедливость и коллективное безумие. В те времена это была в первую очередь популярная массовая, а совсем не академическая теория.

Несмотря на очевидную реальность того, что дефляция требует сокращения заработной платы, популярной в 1930-х годах стала противоположная теория «покупательной способности заработной платы». Согласно этой теории, «чрезмерная конкуренция» привела к снижению зарплат до столь несправедливо низкого уровня, что рабочие не могли позволить себе потребление производимой ими продукции. То есть с Великой депрессией можно было бы справиться, заставив работодателей повысить сотрудникам заработную плату. Экономист Гюстав Кассель в 1935 году назвал эти идеи «шарлатанскими учениями», которые «в последнее время заняли видное место в популярных дискуссиях, посвященных социальной экономике, а также в политической агитации» (28).

Но общественность не отвергла подобные шарлатанские учения. Во время президентской кампании 1932 года Франклин Рузвельт противостоял действующему президенту Герберту Гуверу, которому не удалось восстановить экономику с помощью инструментов дефицитного бюджетного финансирования. Рузвельт выступил с речью, в которой сформулировал уже ставшую популярной теорию недостаточного потребления. Его мастерский ход заключался в том, чтобы придать нарративу форму истории, навеянной известной детской книгой Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес». В этой книге умная и любознательная маленькая девочка по имени Алиса встречала множество странных существ, которые несли вздор и противоречили сами себе. В своей версии этой истории Рузвельт заменил оппонента Гувера на Бармаглота, говорящего чепуху:

«Озадаченная, несколько скептически настроенная Алиса задала лидеру республиканцев несколько простых вопросов.

– Разве печать и продажа большего количества акций и облигаций, строительство новых заводов и повышение эффективности производства не приведут к выпуску большего количества товаров, чем мы сможем купить?

– Нет, – закричал Бармаглот, – чем больше мы произведем, тем больше мы сможем купить.

– Что, если мы создадим излишки?

– О, мы можем продать их иностранным потребителям.

– Как иностранцы смогут их купить?

– Ну, мы одолжим им денег.

– И конечно, эти иностранцы отплатят нам тем, что пришлют нам свои товары?

– О, совсем нет, как говорит Шалтай-Болтай, мы сидим на высокой стене Закона о тарифах Хоули – Смута.

– Как иностранцы будут расплачиваться по этим кредитам?

– Все просто. Вы когда-нибудь слышали об отсрочке по платежам и финансовым обязательствам?» (29)

Рузвельт использовал эту историю, чтобы указать на безрассудство политики республиканцев с ее попытками стимулирования экономики. Но его кампания не предлагала никакого решения проблемы. Вместо этого в своей речи а-ля «Алиса в Стране чудес» он предложил идею защиты инвесторов. Он также пообещал не делать чрезмерно оптимистичных заявлений, как это делал президент Гувер, и отметил, что не будет поощрять новые спекулятивные игры на фондовом рынке. Избранный в 1932 году, Рузвельт уже в следующем году подписал Закон о восстановлении национальной промышленности, создав Национальную администрацию восстановления, которая попыталась внедрить систему выплаты справедливой заработной платы. Мы обсудим результат этого эксперимента в Главе 17.

На первый взгляд, недостаточное потребление объясняет высокий уровень безработицы в годы Великой депрессии, но ученые-экономисты так и не восприняли серьезно эту теорию, не получившую убедительного обоснования.

Часто эту теорию представляли как дополнение к технологической безработице: недостаточное потребление внезапно стало проблемой в 1930-х годах из-за обретенной способности страны производить больше, чем ей необходимо. Но в других отчетах о недостаточном потреблении технологический прогресс не упоминается. Например, в 1934 году Честер С. Дэвис, глава Управления регулирования сельского хозяйства, описал, как его агентство «перераспределяло покупательную способность в массы», чтобы помочь людям тратить больше и тем самым решить вопрос недопотребления. Он объяснил, почему, по его мнению, так резко возросла степень важности технологической безработицы:

«Зачем нашему народу вдруг понадобилось это дополнение к рыночному механизму спустя 158 лет? Если хотите найти ответ на этот вопрос, посмотрите на историю развития страны с позиции постепенного объединения бизнеса в крупные корпорации, фермеров – в сбытовые кооперативы, работников – в ассоциации, ведущие от их лица переговоры о заключении коллективного договора. Все это сузило границы свободного рынка и расширило власть отдельных лиц, контролирующих эти объединения» (30). Другими словами, Дэвис видел усугубление проблемы технологической безработицы в концентрации бизнеса.