Роберт Шекли – НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 33 (страница 58)

Вне всякого сомнения, не стоило вспоминать об этом старом и ничем не примечательном сочинении, если бы «Альтаир» (и не только он) не был бы в очередной раз переиздан в 1987 году массовым тиражом. Видимо, издательство пришло к выводу, что ничего лучшего, ничего более свежего дать молодому читателю в разгар перестройки не может.

Ветер развевал над миром пепел жертв Хиросимы, уже давала ток первая атомная электростанция, уже Главный Конструктор передал на завод чертежи первого искусственного спутника Земли, уже будущий Первый Космонавт приобщился к авиации, а апологеты приземленности все еще хватали писателей и читателей за фалды и предписывали ограничиваться гидропоникой.

Время требовало иного пафоса, и чуткие художники ощущали эти требования. В 1954 году в Колонном зале Дома союзов на II Всесоюзном съезде писателей выступил известный советский кинорежиссер Александр Довженко. Вот что он, в частности, сказал: «Как известно из высказываний крупнейших ученых, человечество в ближайшие сорок лет, то есть до двухтысячного года, обследует твердь Солнечной системы… При жизни доброй половины нас, а может быть 90 процентов, эта задача будет решена. Что ж как не кино перенесет нас зримо в иные миры, на другие планеты? Что расширит наш духовный мир, наше познание до размеров поистине фантастических? Кинематография. Какие просторы раскрываются для творчества перед современным писателем кино! Сколько открытий ждет его в этой изумительной деятельности».

«Мы, — вспоминал Ираклий Андроников, — слушавшие его выступление, не знали тогда, что Довженко сам работает над этой темой, что он захвачен и увлечен ею. А теперь уже видно, что он заглядывал вперед, и сегодня его фильм «В глубинах космоса» касался бы тех вопросов, которые особенно влекут нас с тех пор, как в космическое пространство были запущены первые советские спутники нашей планеты. Жаль, что Довженко не дожил до этих великих дней, о которых веками мечтали лучшие умы человечества».

Сохранились режиссерские наброски неосуществленного сценария Довженко. Фильм должен был рассказать о полете советских космонавтов на Марс. С присущей ему страстностью Довженко делится тем, что его волновало: «Если допустить самое увлекательное, что наши герои фиксируют все свое окружение и люди на Земле все это видят, — какой создается простор для мыслей! Какими жалкими и уродливыми знаками отсталости покажутся тогда еще раз колониальная политика земных империалистов, все возможные виды и запахи разных национализмов, войн, блокад! Как раздвинется человеческий мир, все вырастет на тысячу голов, все сознание подымется на сверкающую высоту!..»

Такова была обстановка, в которой появился роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды».

«Туманность Андромеды» наглядно осязаемо изображала, каких звездных высот может достичь человечество, сбросившее с себя всякое угнетение, освободившееся от бессмысленной и самоубийственной гонки вооружений.

Достоинства «Туманности Андромеды» столь очевидны, что, казалось бы, они должны были заставить примолкнуть критиков, которые видели призвание в том, чтобы «тащить и не пущать» фантастику. Однако инер­ция мышления была велика и энтузиасты-волонтеры снова нашлись. Логика их мышления сегодня труднопостижима: зачем было «вцепляться» в роман о коммунизме? И тем не менее… Трибуну любезно предоставила «Промышленно-экономическая газета». Гонителями и на этот раз выступили научные работники, не очень компетентные в литературных и философских материях, но убежденные в своем праве поучать. Не исключено, что они слишком близко к сердцу приняли призывы некоторых литераторов, уполномочивающих ученых занять командные высоты в научной фантастике. Времена, однако, начали меняться, и пожалуй, самозванцы впервые получили по рукам.

Началось все с «реплики читателя» размером с большую статью, принадлежащей экономисту А.Антонову, под названием «Писатель И.Ефремов в Академии стохастики». Экономист не нашел в романе ничего хорошего. Особенно его раздражали придуманные Ефремовым научно-фантастические термины и всякие неправдоподобные, с его точки зрения, детали — таблетки от усталости, сверхзвуковые скорости, спиральные города, цветовые симфонии… Более крупных идей, вроде Великого Кольца, он попросту не заметил.

Через некоторое время (дело происходило летом 1959 года) в «Литературной газете» появился ответ А.Антонову, в котором справедливо было замечено, что автору реплики наиболее фантастическими кажутся те реалии, которые уже осуществлены или почти осуществлены современными наукой и техникой, не то что через тысячелетия. «И… если бы фантазия в романе Ефремова ограничилась только этими нехитрыми мечтами, то он уподобился бы тем писателям, которые смеют фантазировать лишь на три года вперед и которым верхом дерзости кажется мечта об уже осуществленном подводном телевидении». И далее: «Дело ведь, в конечном итоге, совсем не в том, что одному из читателей не понравился роман И.Ефремова, — тысячам других он, наоборот, понравился. И дело даже не только в самом романе. А в том, что в этой пространной реплике-статье как бы собраны воедино все те неверные требования, с которыми у нас долгое время подходили, да и сейчас порой подходят, к научной фантастике. Смысл их сводится, в общем, к одному: мечтайте, товарищи, «поближе». Не перехватывайте. Фантазируйте в пределах, уже завоеванных наукой, решайте проблемы, уже поставленные народным хозяйством. Фантазируйте, так сказать, трезво. И по возможности попроще.

Против этой регламентации, против этих вульгарных ограничений творческой фантазии следует решительно бороться…»

Однако «Промышленно-экономическая газета» решила защитить честь мундира. Были собраны мощные силы в лице четырех авторов со званиями, которые подписали новую статью, подкрепленную подборкой читательских писем. Разговор велся на более высоких нотах. Теперь Ефремову были предъявлены идейные обвинения. Он обвинялся в проповеди индивидуализма и идеализма, непонимании законов научного коммунизма, забвении истории родной страны и многих других смертных грехах. Материал этот пестрел фразами типа: «Наши дети школьного возраста получат после прочтения ее неверное представление об эпохе будущего», или «Утверждение реальности антимира… — это идеализм», или «Ефремов пишет о звездоплавателях, ни полслова не говоря о хозяевах жизни, о тех, кто обеспечивает всеми материальными благами любителей сильных ощущений, носящихся по Вселенной», или «…в других местах есть смутные, глухие упоминания о рабочих, загнанных (вот даже как! — В.Р.) в подземные глубины, в шахты…»

Словом, материал содержал такое обилие несправедливостей и передержек, что вызвал гневную отповедь академика В.Амбарцумяна «Критический туман вокруг «Туманности Андромеды». Письмо астрофизика было напечатано в «Литературной газете» вместе с большим редакционным послесловием и положило конец «странной кампании» «Промышленно-экономической газеты».

«Разве, — спрашивал В.Амбарцумян, — товарищи В.Воеводин, А.Зворыкин, Л.Майстров, Б.Ржонсницкий располагают более точными сведениями о том, как конкретно будет устроена жизнь людей спустя несколько тысяч лет? Если же они недовольны слишком «неосторожным» взлетом фантазии Ефремова, то мы, читатели, скажем таким критикам: не мешайте писателям создавать фантастические романы и повести о будущем человечестве. Ведь это то будущее, основы которого мы строим, и нам хочется хоть одним глазом взглянуть на него…

Урок был крепким, и надо сказать, что с тех пор «Туманность Андромеды» больше никто преследовать не пытался. «Туманность Андромеды» стала звездным часом Ефремова. Написанное после нее толстое «Лезвие бритвы», несмотря на ряд любопытных пассажей, не идет с ней ни в какое сравнение. Роман отчаянно разношерстен и не скомпонован, но вопреки этому, а может быть, и благодаря широко читается.

Но у Ефремова есть еще и «Час Быка», который без всяких объяснений не попал в его собрание сочинений, хотя он был напечатан в конце 60-х годов в журнале и вышел массовым тиражом. Написанный через десять лет после «Туманности…», «Час Быка» резко контрастирует с нею по настроению. Золотое сияние сменилось тревожными сумерками. Может быть, неслучайно. Писатель чутко улавливал общественные настроения. В атмосфере духовного подъема, воцарившегося в стране после XX съезда партии, создавалась «Туманность Андромеды», в обстановке обозначившейся стагнации — «Час Быка».

Что же испугало в этом романе те силы, которые фактически изъяли «Час Быка» из литературного обращения, даже из библиографических сведений. Может быть, то, что общественный строй на выдуманной планете Торманс автор назвал «муравьиным социализмом»? Обращалось внимание на слова, а не на суть дела.

«Час Быка» — продолжение замятинской линии, и снова приходится задаваться тем же вопросом: о каком социализме речь? Если о реакционном, стадном, казарменном, то его критика не только дозволена, она необходима как раз во имя торжества подлинного, светлого, гуманного социализма. А недостатки ведь не исчезнут от того, что о них будет запрещено говорить во всеуслышание. И опять-таки, что уж мы так стремимся все принимать на свой счет: картины тормансианского общества имеют куда более сходных черт, например, с Китаем времен «культурной революции». Но и сказать, что перед нами китайский портрет, тоже неправильно. Повторим еще раз, фантастика не фотографирует действительность, она создает модели — в одном случае позитивные, в другом — предупреждающие о грозящих опасностях, но в конечном счете и то и другое направлено на утверждение идеалов человечности и социального прогресса.