Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 38)

Праздничный день второго мая 1949 года у жителей Ново-Дмитриевской прошел беспокойно. Среди дня, когда в полном разгаре шло на улицах первомайское гулянье, раздался необычный гул. Он шел откуда-то из-под земли. Вдруг прямо среди станицы из скважин вырвался газовый фонтан. Как в смерче, закружились в нем камни и песок, вылетели из скважины, а потом провалились в тартарары бурильные инструменты.

Через восемь месяцев газовый фонтан еще большей мощности вырвался в станице Калужской. Он выбрасывал каждые сутки по три с половиной миллиона кубометров газа!

Тяжелые дни довелось пережить тогда калужанам. Жителей из той части станицы, которая примыкала к скважине, пришлось временно, в целях безопасности, выселить. Во всей станице было запрещено зажигать огонь, топить печи. Это в январе-то, в самый разгар зимы! Но и при таких строгих мерах опасность была велика. В газовом фонтане достаточно было камешкам, летящим с бешеной скоростью, удариться друг о друга или о металлический корпус вышки и выбить искру, чтобы все вокруг взлетело на воздух.

Два с половиной месяца, это сколько минут? Каждая из них могла быть последней для горстки людей, вступивших в единоборство с дьяволом, прорвавшимся на волю. Любая неосторожность, любой неверный шаг стали бы роковыми. Газ — не только динамитная бочка колоссальной разрушительной силы. Это, если хлебнуть ненароком, мгновенный и смертельный яд.

Два с половиной месяца, днем и ночью, шла война с фонтаном. Нефтяникам помогало все население станицы. Выдержка и организованность в конце концов победили. Фонтан был укрощен, запрятан в стальные трубы. Станица вернулась к нормальной жизни, колхозники взялись за свои работы. Стояла на дворе весна, надо было выезжать в поле.

Фонтаны в Ново-Дмитриевской и Калужской стали своеобразным салютом, который отметил рождение в начале 50-х годов нового богатого нефтяного месторождения — Ново-Дмитриевского. Газовые, нефтяные, газоконденсатные фонтаны[4] затем прорывались в этом районе один за другим. Вскоре разведчики передали эксплуатационникам солидную территорию, дающую фонтанную, самую дешевую нефть. А затем, когда границы месторождения были определены и промыслы окончательно посажены на место, нефтяники перешли к штурму глубины.

В те же годы на дороге, проложенной сто лет назад Новосильцевым для доставки нефти от промысла Кудако к станице Варениковской на водную магистраль — Кубань, каждый день можно было видеть пробегавшие еще затемно небольшие автобусы. Они плотно набиты крепкими загорелыми парнями в брезентовых спецовках и высоких забродных сапогах-вездеходах. Парни высаживались на болотистом берегу Кубани, перебирались в поджидавшие их баржи и катера, отправлялись вверх по реке, затем к противоположному берегу. Там, среди топких плавней, на сухом островке хутора Ханьков, в яблоневом саду виднелись островерхие палатки. К ним, пересев с барж на тракторы, запряженные в стопудовые сани, и направлялись через трясину парни из Ахтырской.

Палатки в яблоневом саду, тоже чуть не доверху набитые промазученными, прокопченными дымом костров парнями, были штабом, откуда полутысячная армия нефтяников начала штурм Прикубанских плавней. В них незадолго до того, в самом начале 50-х годов, разведчики открыли и оконтурили крупнейшее газонефтяное месторождение, названное по ближайшим станицам Анастасиевско-Троицким…

В приазовских степях, там, где Кубань, завершая свой почти тысячекилометровый путь, обрастает плавнями, на берегу ее стоит Славянск. Мне понравился этот новорожденный город, просторный и зеленый. Славянск, еще несколько лет назад числившийся станицей, славен многим. К нему примыкает давний и заслуженный совхоз «Сад-гигант». Славянск — как бы яблочная столица, известная и за рубежами страны. Здесь, по соседству, на плавнях образцово ведется рисосеяние. Но не это главное. Присмотришься к транспортным потокам, и видишь, что большинство машин заворачивает на одну из центральных улиц — к конторе «Приазовнефти». Сюда, как некогда в Рим, ведут почти все местные дороги. А отсюда свои пути — на бывшие плавни, где разместились промыслы Анастасиевско-Троицкого месторождения.

«Спутник» обегает по своей орбите, по кругу, пятьдесят два километра. Кому надо на какой-нибудь из промыслов, садится возле конторы «Приазовнефти» в «спутник». Этой машиной, регулярной как часы, доставляют на промыслы людей и почту. Если надо попасть туда вне расписания «спутника», можно ехать какой-нибудь попутной «разлетайкой» — грузовиком с брезентовым тентом. А в назначенное время, к смене и после смены, по шоссейным дорогам мчатся в бригады и из бригад вереницы автобусов с рабочим людом.

Мне надо на третий промысел, Троицкий, в бригаду коммунистического труда, которую возглавляет Александр Яковлевич Поддубный. Небольшое путешествие на «спутнике», и мне говорят: приехали. Вылезаю и с недоумением оглядываюсь. Где же промысел? У Поддубного, сказали мне, восемьдесят две скважины. По моим предположениям, если не лес, то, по крайней мере, рощица вышек должна быть. Причем у него, как и на всем Анастасиевско-Троицком месторождении, добыча фонтанная — значит, должны быть и фонтаны. Пока не вижу ничего, кроме чисто побеленной конторки. Молодой плодовый сад возле нее и цветничок с подметенными дорожками. Неподалеку несколько высоких металлических цилиндров с горизонтально проложенными трубами. Вот и все. А кругом широкая, мало чем приметная равнина.

Высокий, молодой. Густые, сросшиеся черные брови, как говорят, признак твердости характера. Открытое хорошее лицо, белозубая улыбка.

— Поддубный.

Он жмет руку, и я чуть не вскрикиваю от боли. Хрустнули суставы, побелели пальцы. Характер — не знаю, а рука у этого Поддубного, наверное, подстать прославленной в свое время руке его могучего однофамильца. Железная рука!

Поддубный смущенно улыбается:

— Извиняюсь, не рассчитал.

Знакомимся. Рассказываю о цели приезда, прошу показать мне промысел:

— Это, наверное, далеко?

— Нет, почему же, вот тут вокруг и промысел. Не похоже?

— А вышки, а фонтаны?

— Вышек нет, сдали в архив. А фонтаны для верности из труб не выпускаем. Прямо по трубам они идут на те вон групповые (он показал на цилиндры), оттуда в нефтепровод. Видите «елку»? О то и есть фонтанная арматура.

Он повел меня к небольшому сооружению из труб, несколько напоминающему издали велосипедную раму. Вблизи это трехметровый отрезок трубы, надетый на скважину. В него врезаны две горизонтальных трубы — «струны». На «струнах» несколько круглых задвижек — что-то вроде маленьких автомобильных «баранок», вот и все.

— Работает «елка», когда все нормально, на верхней «струне», — поясняет бригадир. — Нижняя на случай аварий. Задвижки регулируют поступление нефти, а саму нефть мы слушаем.

Поддубный взглянул на манометр, слегка повернул одну из задвижек. Потом приложил ухо к трубе. Я последовала его примеру. «Струна» звучала! Она несла шелест бегущего потока. Живая кровь Земли пульсировала упруго и ровно. Мой спутник, для которого все это отнюдь не было, как для меня, открытием, продолжал пояснения:

— Открытый фонтан теперь — редкая авария. За него нагорит кому надо по первое число. Вышка — тоже пережиток. В бурении они нужны, на старых промыслах еще держатся. Вышки, это что? Приспособление для ремонта, верно? Зачем же такую гору дефицитного металла держать столько лет над каждой скважиной: когда-то потребуется? У нас на промыслах, если нужен ремонт, вызываем «бакинец-2М», агрегат такой на гусеничном ходу. Отремонтировал, уехал, на промысле ничего лишнего, порядок.

Мы пошли к групповой, к тем высоким цилиндрам, в которые подается нефть от многих скважин. Двое возле групповой сосредоточенно мастерят что-то: черный кучерявый паренек в красной клетчатой ковбойке и жилистый крепкий старик в выгоревшем пиджачке. Это, говорит бригадир, Володя Некрут, самый младший в бригаде — слесарь, токарь и спортсмен, а самый старший — семидесятичетырехлетний плотник и слесарь Иван Евсеевич Безродный.

— Еще раз здорово, орлы, — подходя, приветствует их Поддубный. — Чего домой не едете, время давно вышло?

— Кончаем, — поднимаясь и вытирая ветошью руки, отвечает младший орел. — Тут мы с Иваном Евсеевичем придумали одну штуку, потом покажем.

Иван Евсеевич, скользнув по нас цепким взглядом, продолжает, стоя на коленях, прилаживать что-то.

— Не желает вот человек на пенсию, — нарочито громко, чтобы слышал, говорит о нем Поддубный. — Спокойной жизни сторонится.

— Та шо я буду робить на той пензии, — вскидывается старик. — Биля хаты лавкой штаны рвать, чи шо?

Он кончает работу, аккуратно складывает инструменты, подходит.

— Я тебе, Лександро Яковлич, душевно прошу, — продолжает он миролюбиво, — нэ кажи ты мени бильше, будь ласка, про ту пензию, хай вона сгорыть.

— Ладно, Евсеич, не буду, — прячет улыбку тот. — Значит, договариваемся при свидетелях: работать тут вместе аж до самого коммунизма?

— Та про мэнэ шо? — пришел старик совсем в доброе расположение духа. — Хай буде и до коммунизму.

За день пребывания на промысле я увидела, как богат он хорошими людьми. Это не только Володя Некрут и Иван Евсеевич, ломающие головы над очередным усовершенствованием. Каждый четвертый на промысле постоянно занимается рационализаторской работой.