Роберт Маккаммон – Роберт Маккаммон. Рассказы. (страница 153)

Я хочу задать вам несколько вопросов. Что вдохновляло вас в детстве? Меня вот вдохновляет моя мама, а также другие книги и „Секретные материалы“ (самый крутой сериал в мире!). Что мне следует сделать, чтобы стать писателем? Какие предметы стоит выбрать в колледже? Может, вы знаете, какие-нибудь колледж, который лучше всего подойдёт для изучения писательского мастерства? И наконец, что я должна сделать, чтобы получить возможность писать как вы? (Однажды, во время письма, я прочла отрывок из вашей книги и когда вернулась к работе, то жутко расстроилась. Мне показалось, что моя писанина никуда не годится. В тот день я не придумала больше ни строчки). Вы когда-нибудь чувствовали нечто похожее? Кто был вашем любимым писателем в детстве и юности? У меня, например, — вы.

Простите, если отняла у вас слишком много времени, но я не могла не сказать вам, как сильно люблю ваши книги. Я прочитала „Жизнь мальчишки“ уже три раза. Впервые — в тринадцать лет. Скоро ли вы напишете ещё какие-нибудь книги? Хотелось бы поскорее. Пожалуйста… Я от них без ума. Спасибо, что нашли время в своём плотном графике и прочли это письмо. Если сможете, напишите мне что-нибудь в ответ. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Ещё раз спасибо.

Ну, и напоследок… На свете так много юных парней и девушек, которые могли бы прочесть «Жизнь мальчишки» и увидеть, как их собственное творческое начало взмывает к небесам. И тогда, возможно, их мечты о писательстве воплотятся в жизнь.

А единственное, что они возьмут с собой в будущее из «Жизни мальчишки», это чёткое понимание разницы между «плохими парнями» и «хорошими».

Благодарю за внимание.

Перевод: Е. Лебедев

Наивность и страх — сердце «хоррора»

Давайте поговорим о страшных историях.

И в частности, об одной конкретной истории — о повести, в которой дух умершего волочит свои цепи вверх по длинной тёмной лестнице; в которой образы прошлого и будущего мелькают, точно пламя свечи, дрожащее на ветру; и в которой человек, заливаясь слезами, падает на собственную могилу.

Вы, конечно, читали эту страшную историю под названием «Рождественская песнь в прозе». Читали? А-а, у вас никогда и в мыслях не было относить «Рождественскую песнь» к ужасам? И почему же? Потому что в ней говорится о человеческом бытии, а в произведениях, написанных в жанре «хоррора», нет? Что ж, вы… ошибаетесь!

В «Рождественской песне» Чарльз Диккенс использовал элементы литературы ужасов, чтобы подчеркнуть словесный образ и рассмотреть жизнь одного человека посреди просторов ночи. На что была бы похожа эта повесть без трёх её призраков? Или без эфемерных странствий сквозь время? Или без пристального взгляда из загробного мира?

На стопку пустых страниц — вот на что.

Я сочиняю страшные истории. Для меня красота и мощь литературы ужасов заключаются в том, что каждая история представляет собой переосмысление идеи борьбы добра со злом. Говоря так, я подразумеваю не только сражение между воинствами ангелов и демонов (хотя, видит бог, это случается довольно часто), но и внутреннее противоборство, что кипит в умах и сердцах самых обычных людей, таких как мы с вами.

Квинтэссенция борьбы — суть литературы ужасов. Вы создаете персонажей, а затем бросаете их в дебри воображения. Некоторые проваливаются в смоляные ямы, другие — теряются в чаще. Но те из них, кто продолжает бороться до последнего предложения, в итоге станут сильнее и умнее, и я надеюсь, что то же самое ждёт и читателя. Итак, что такое литература ужасов? Всего лишь мешок окровавленных костей? Или же у неё имеются мозги и мясо? На мой взгляд, у неё хватает и того и другого. Если бы я придерживался иной точки зрения, я бы не работал в этом жанре, так ведь?

Однажды мне довелось принять участие в семинаре под названием «Нездоровая литература». Отправляясь туда, я понимал, на что это будет походить. И не обманулся в своих ожиданиях. Публика в основном состояла из людей, которые желали знать, почему авторы «хоррора» упорно льют кровь на страницы своих книг и называют всё это развлечением, а то даже и литературой. Меня обвинили в убийстве котят, ненависти к сиротам и в том, что я, как ни крути, чокнутый негодяй, которого нельзя и на милю подпускать к школьным дворам — чтобы я не заразил их детишек разжижением мозга. Никакие мои слова не смогли бы переубедить их. Я приводил в пример «Рождественскую песнь», а они кричали: «Пятница 13-ое!» Понимаете, все те ребята пришли поговорить о нездоровой литературе, так что именно этим они и хотели заниматься.

Впрочем, то была реакция на ярлык: они спутали книги с фильмами (а это два разных зверя, вы уж поверьте мне) и считали, что литература ужасов в силу навешанного на неё ярлыка только и делает, что пугает людей до усрачки, или вызывает тошноту, или принуждает граждан громить свои районы и носить белые носки с чёрными брюками. Литература ужасов — это нечто большее, чем просто бездумные эмоции… Верно?

Думаю, да. Точнее говоря, так обстоит дело с лучшими представителями жанра. Какой ещё вид литературы включает в себя жизнь и смерть, добро и зло, любовь и ненависть, низменное и возвышенное, упадок и возрождение, секс, Бога и Дьявола? Я хочу сказать, что всё ЭТО и есть литература ужасов! Если вам придет в голову перечислить авторов, которые в своей работе использовали элементы «хоррора», то ваш список составят следующие имена: Герберт Уэллс, Эдгар Райс Берроуз, Редьярд Киплинг, Джордж Оруэлл, Марк Твен, сэр Артур Конан Дойл, Эдит Уортон, Фланнери О'Коннор…

В общем, вы меня поняли. Поскольку мы живём в мире категорий, мне приходится использовать ярлык «литература ужасов» для той работы, которой занимаюсь я и многие другие писатели. Тем не менее термин «литература ужасов» предполагает, что написанное доводит эмоции людей до исступления и при этом обходит стороной разум. На литературу ужасов смотрят как на тягу к пронзительным воплям и рекам крови; как на несерьёзное упражнение в печатании, а не на логически построенный писательский труд. Другими словами — и, на мой взгляд, вина за продвижение столь позорного общего знаменателя лежит на издателях — другими словами, критики ставят литературу ужасов в один ряд с таким видом искусства, как аудиозаписи криков, которые появляются в магазинах на каждый Хэллоуин.

Но… неужели испытать испуг — это ни капельки не весело, а? Я имею в виду, что нет ничего скверного в написании книг, предназначенных лишь для одного — вызывать страх, согласны?

Мне нравится время от времени прочитать какой-нибудь добротный «кроваво-мясной» роман ужасов, однако я не оставляю такие книги на своих полках. Я читаю их, а затем выкидываю вон. Романы, которые я оставляю, делают нечто большее, чем просто пугают. Они, кроме всего прочего, резонируют с человеческими эмоциями и со своего рода… наивностью, да. И резонанс этот длится ещё долго после того, как была перевёрнута последняя страница.

Вот некоторые из названий, которые можно увидеть на моих полках с литературой ужасов: «Питомец» Чарльза Гранта, «Обитель Теней» Питера Страуба (а так же «Талисман», написанный им в соавторстве со Стивеном Кингом), «Интервью с вампиром» Энн Райс, «Проклятая игра» Клайва Баркера и «Аукционист» Джоан Сэмсон. Есть и другие книги, много-много других книг. Эти книги остаются на полках, поскольку для меня они являют собой целые миры, запрятанные под обложку, — миры, в которые хочется раз за разом возвращаться и заново их исследовать. Лучшая литература ужасов содержит в себе «пугалки и страшилки», но строится не вокруг пронзительного крика, а скорее вокруг жесткого ядра человеческого опыта.

Человечность — вот чего не достает плохой литературе ужасов. Как у читателя сможет возникнуть сладкое предчувствие страха, если в книге отсутствует человечность; если персонажи не обладают достаточной реальностью, чтобы можно было протянуть руку и дотронуться до них; если мир, описанный в книге, скуп на детали, краски и сведения?

Когда я приступаю к построению идеи романа, я начинаю не с перечня пугающих сцен, которые необходимо включить в произведение, дабы оно попало под определение литературы ужасов, а с проблемы, которую требуется решить. Я приступал к работе над романом «Неисповедимый путь» с намерением перевернуть устоявшееся представление о понятиях добра и зла. «Участь Эшеров» — это роман о борьбе молодого человека за своё место в мире. Моя самая последняя книга, «Лебединая песнь», рассказывает о последствиях ядерной бойни и последующей борьбе за выживание. Сейчас я работаю над романом о жителях маленького городка на юго-западе Техаса, чей жизненный уклад рушится с невероятной скоростью; но, разумеется, в этом романе присутствуют элементы литературы ужасов, поскольку именно этот жанр я люблю читать и именно в этом жанре люблю работать. И всё же я начинаю работу не с того, что набрасываю перечень страшных сцен; эти сцены — сцены противостояния добра и зла — появляются в результате естественного хода событий, а не потому, что я заставляю события, словно спутники, кружить вокруг заранее придуманных сцен. Сюжет, персонажи, атмосфера, обстановка — всё это необходимо продумать и оценить по существу, в не зависимости от того, относится книга к жанру ужасов или нет.