Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 91)

— Разве можно?.. К тому же я хочу злоупотребить вашим великодушием еще раз. — Дэвид поставил рюмку на столик и показал на свою поношенную, с чужого плеча одежду. — Это тряпье я позаимствовал на ранчо. Бог знает, когда его стирали в последний раз. Да и не мылся я давно… Нельзя ли где-нибудь принять душ, побриться и, может быть, переодеться в новые брюки и рубашку или свитер…

— Пусть о вас заботятся ваши армейские приятели, — сказал Альтмюллер, подозрительно глядя на Дэвида.

— Боже мой, Альтмюллер, я ведь не собираюсь удирать. Разве что в ванную. А чертежи останутся тут! — Сполдинг ткнул пальцем в сторону прикованного к перилам чемоданчика. — Если вы считаете, что я могу улизнуть без них, вам надо обратиться к психиатру.

Оскорбление привело фашиста в ярость; пытаясь овладеть собой, он вцепился в подлокотники кресла. Райнеманн расхохотался и обратился к Альтмюллеру:

— Полковник пережил трудные дни. Стоит ли отказывать ему в такой мелочи? Уверяю вас, он отправится отсюда только в аэропорт и никуда больше… А жаль. Сполдинг обойдется мне в полмиллиона долларов.

Дэвид рассмеялся вместе с Райнеманном.

— Человек с такими деньгами должен, по крайней мере, выглядеть чистым. — Он встал с кресла. — Насчет трудных дней вы правы. Я устал. И ранен. А потому не прочь поспать, была бы постель. — Дэвид взглянул на Альтмюллера: — И пускай целый батальон стоит на часах у дверей спальни, если это рассеет ваши ребяческие страхи.

Альтмюллер вскочил и резко выкрикнул:

— Хватит!

— Да сядьте вы, — сказал Дэвид, — не будьте идиотом.

Охранник принес ему брюки, легкую «водолазку» и светло-коричневый замшевый пиджак. Одежда была из дорогого магазина, подобрана по размеру. Охранник сказал, что бритвенный прибор есть в ванной. Если Сполдингу что-нибудь понадобится, пусть откроет дверь и позовет охранника — он останется в коридоре.

Дэвид заявил в ответ, что часок вздремнет, потом примет душ и побреется, подготовится к отъезду. Нельзя ли разбудить его ровно в одиннадцать? Оказалось, можно.

Часы Дэвида показывали пять минут одиннадцатого. Джин позвонила в четверть десятого. Ашер Фельд должен был выступить через два часа после ее звонка. Значит, у Дэвида в запасе час и десять минут. Все начнется в четверть двенадцатого. Если Ашер Фельд сдержит слово.

Дэвид стоял посреди большой комнаты с высоким потолком и двумя двустворчатыми окнами на третьем этаже восточного крыла здания. Это все, что мог узнать о ней Сполдинг.

Он выключил свет и подошел к окну, чуть-чуть раздвинул шторы. Крыша внизу была покрыта черепицей. Плохо. Заканчивалась она широким сливом. Уже лучше. Слив шел к водосточной трубе, что начиналась метрах в пяти от окна. Возможно, это поможет Сполдингу, но вероятнее всего — нет.

Окна выходили на лужайку, неотличимую от остальных в Габихтнесте»: аккуратно подстриженную, зелено-черную в лунном свете, уставленную белыми металлическими столами и стульями, с дорожками, огороженными рядами цветов. Где-то под самыми окнами начиналась широкая тропка, уходившая во тьму. Он вспомнил, что видел ее с дальнего края балкона и заметил на ней следы конских копыт. Тропинка предназначалась для лошадей, вела к стойлам, что скрывались вдали за деревьями. Все это поистине важно.

Вдруг в решетчатой беседке, стоявшей метрах в десяти от крайнего стола на лужайке, мелькнул огонек сигареты. Райнеманн уверенно заявил, что Дэвид никуда не денется, но на всякий случай расставил повсюду охрану. И не удивительно, удивиться можно было бы, если бы он этого не сделал.

Сполдинг сдвинул шторы, подошел к кровати с балдахином. Снял одеяло, разделся до колючих трусов — на ранчо он заменил ими свои, окровавленные; лег, закрыл глаза, не собираясь засыпать. Вместо этого он представил себе высокий забор вокруг усадьбы, к которому подведен ток.

И еще он вспомнил: тропа для лошадей, начинавшаяся под окнами, спускалась к лесу. А между лесом и берегом реки простирался выпас. Там и должны быть конюшни. Там Дэвида ждет спасение.

Нужно будет по конской тропе добежать до поля за лесом, пересечь его, все время забирая вправо. Потом пробраться вдоль реки до забора, ограничивавшего огромное поместье Райнеманна. За ним — шоссе в Буэнос-Айрес. В посольство. К Джин.

Дэвид расслабился, ощутил, как боль копошится в ране. Самое трудное теперь — оставаться спокойным.

Он взглянул на часы, что подарила Джин. Было одиннадцать ночи. Он встал с постели, надел брюки и свитер. Обулся, натянул на подушку взятую на ранчо рубаху, вернул ее на кровать, прикрыл одеялом, а под него засунул свои старые брюки.

Оглядел постель. В тусклом свете из коридора охраннику покажется, — пусть лишь на миг, — что на ней спит Дэвид.

Он подошел к двери и стал рядом у стены. На часах было без минуты одиннадцать.

В дверь громко постучали: охранник не церемонился. Потом дверь отворилась: «Сеньор… сеньор?» Дверь отворилась шире: «Сеньор, пора вставать. Одиннадцать часов». Часовой встал на пороге, оглядел кровать, пробормотал по-испански: «Спит», — и вошел в комнату. Едва охранник сделал шаг, как Дэвид оторвался от стены и обеими руками вцепился ему в шею, дернул на себя. Закричать охранник не успел: придушенный, он мгновенно потерял сознание, Сполдинг не спеша запер дверь, включил свет и громко сказал: «Большое спасибо. Помогите мне встать, пожалуйста. Живот чертовски болит». В усадьбе каждый знал, что Сполдинг ранен.

Дэвид склонился над обмякшим охранником. Вынул у него из кобуры «Люгер», из чехла — большой охотничий нож.

Две минуты двенадцатого.

Дэвид вытер потные ладони о дорогой замшевый пиджак, глубоко вздохнул и стал ждать. Неопределенность была невыносима. Но вдруг он услышал желаемое.

Загрохотали взрывы! Столь громко, столь неожиданно, что он невольно вздрогнул и затаил дыхание. А потом тишину ночи прорезали автоматные очереди.

Внизу на лужайке закричали опричники Райнеманна, помчались туда, откуда раздавались выстрелы. Под его окном, оказывается, сидели пятеро. Справа, у роскошного крыльца, включились еще прожекторы. Раздавались отдаваемые в ужасе приказы.

Дэвид вылез в окно, придерживаясь за подоконник. «Люгер» он заткнул за пояс, а нож взял в зубы: держать его у тела было опасно, а так всегда можно выплюнуть. Потом бочком двинулся вдоль черепичной крыши. До слива было рукой подать.

Взрывы и выстрелы у ворот раздавались все сильнее. Дэвид изумился не столько пунктуальности, сколько размаху Ашера Фельда. Главарь «Хаганы» привел к поместью целую армию вооруженных людей.

Осторожно припав телом к черепичной крыше, Дэвид ухватился за край водосточной трубы, дернул ее, проверил, крепко ли она держится, и повис на трубе, обхватив ее коленями. Потом начал спускаться вниз. Вдруг над головой послышались крики немцев и испанцев и удары ног по дереву. Дверь комнаты, из которой только что выбрался Дэвид, пытались взломать. Тем временем он добрался до балкона второго этажа северного крыла здания.

Ворвавшиеся в комнату распахивали окна, не обращая внимания на запоры — звенело стекло, трещало дерево.

Дэвид съехал по трубе на землю, оцарапал руки об изъеденное ржавчиной железо, но внимания на это не обратил, бросился по конской тропе к темневшим деревьям. Вбежал во тьму аллеи, готовый спрятаться за ближайший ствол при первом же выстреле.

Перевел дух, огляделся и увидел того, кого искал. На балконе, выходившем к бассейну.

Райнеманн выбежал на балкон, выкрикивая приказы с яростью, но без паники. В неразберихе боя он был похож на Цезаря, который приказывал войску нападать, нападать, нападать. За ним показались трое мужчин; он прокричал им что-то, и они тут же бросились обратно в дом.

Сквозь треск автоматов Дэвид услышал, как загудели тросы, и понял, что сделал Райнеманн. Он вызывал с берега реки фуникулер. В самый разгар боя Цезарь решил улизнуть.

Какая свинья! Какая дрянь! Человек без совести и чести…

И вдруг Дэвида осенило: именно из-за Райнеманна его отозвали из Лисабона, заставили — вопреки опасностям и страданиям — приехать сюда, на другой конец мира.

— Райнеманн! Райнеманн! Я здесь! — прокричал Дэвид.

Грузный финансист подбежал к перилам, сжимая в руке автоматический пистолет «Штернлихт». Страшное оружие.

— Тебе конец! Крышка! — Райнеманн начал стрелять. — Уловки тебе не помогут! Мои люди везде! Их сотни! Сейчас, сейчас!.. Выходи, лисабонец. Покажись. Ты лишь приблизил собственную смерть. Думаешь, я пощадил бы тебя? Ни за что! Ну, покажись!

Дэвид все понял. Этот прохиндей не осмеливался бросить вызов людям из Вашингтона, но и допустить, чтобы тень человека из Лисабона легла на его жизнь, не мог тоже. В аэропорт попали бы одни чертежи. Без Дэвида. Его убили бы по дороге. Все очень просто.

Дэвид поднял «Люгер» и нажал курок пять раз кряду. Грузное тело Эриха Райнеманна качнулось назад, потом вперед и перевалилось через перила.

Услышав крики охраны, Дэвид метнулся во тьму аллеи. Бросился, что было сил. Башмаки утопали в рыхлой земле.

И вдруг поблизости испуганно заржали лошади. Дэвид почувствовал запах конского навоза и увидел одноэтажное деревянное здание — несомненно, конюшню. Услышал крики ошеломленного конюха, тщетно пытавшегося успокоить своих питомцев.

На миг Дэвида прельстила мысль воспользоваться лошадью, но он тут же ее отверг. Испуганный конь практически неуправляем.