Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 84)

— Послушай, с Ферфаксом не шутят, — твердо сказал Боллард.

— Иногда можно. Я обо всем рассказал Джин. Там есть шпион. Но это не я, поверь… Мне нужно немного времени. Может быть, хватит и сорока восьми часов. Нужно получить ответы на кое-какие вопросы. И Лайонз в состоянии помочь. Ради бога, верь мне!

— Я-то тебе верю, но что из того?.. Подожди минутку. Со мной Джин…

— Так я и думал, — прервал его Дэвид. Он намеревался просить помощи у Болларда, но вдруг понял: Джин может оказаться гораздо полезнее.

— Поговори с ней, а то она у меня трубку из рук рвет.

— Пока ты не отошел, Бобби… Можешь срочно навести справки об одном человеке из Вашингтона? Точнее, из Ферфакса?

— Нужна причина. К тому же в Ферфаксе об этом узнают.

— Ну и черт с ним. Скажи, я требую этого. Мой приоритет — 4-0. Так записано в личном деле. Всю ответственность возьму на себя.

— О ком речь?

— О подполковнике Айра Бардене. Из Ферфакса.

— Хорошо. А теперь даю трубку…

Слова Джин наталкивались друг на друга в порыве гнева и любви, отчаяния и облегчения.

— Джин, — сказал Дэвид, выслушав полдюжины вопросов, на которые не мог ответить, — прошлой ночью ты сделала предложение, которое я отказался рассмотреть серьезно. А теперь принимаю его. Твоему мифическому Дэвиду нужен укромный уголок. Не в пампасах, а где-нибудь поближе… Ты согласна помочь мне? Нам обоим? Ради бога!

17

Дэвид условился позвонить Джин перед самым рассветом. Ему с Лайонзом передвигаться можно было только в темноте, куда бы они ни пошли. Какое бы убежище ни нашла им Джин.

Он не отправит шифровку в Вашингтон, не позволит свершиться чудовищному обмену, не даст установить радиотишину, которая сделает флот беспомощным. Дэвид понимал: так проще и надежнее всего предотвратить «Тортугас».

Но этого мало. Ведь операция «Тортугас» возникла не сама по себе, ее кто-то замыслил, организовал. Их нужно вытащить из грязи на свет. Если в жизни Дэвида остался смысл, если он не зря прожил среди страданий и смерти долгие годы, этих людей нужно показать миру во всей их непристойности.

Мир заслуживает этого. Заслуживают миллионы людей, — по обе стороны океанов, — которые пронесут военные шрамы через всю жизнь.

Они должны понять, за что страдали.

Дэвид взял на себя роль мстителя: он вступит с людьми из «Тортугаса» в единоборство. Но нельзя делать этого, опираясь на признание фанатика. Слова Ашера Фельда из Временного крыла «Хаганы» не стоят пока ни гроша. Все фанатики — безумцы, в мире предостаточно и тех, и других.

Дэвид сознавал: с создателями «Тортугаса» нужно бороться, будучи полностью уверенным в своей правоте. Предъявить им доказательства неопровержимые. Только так можно их уничтожить. А для этого необходимо пробраться на шхуну в Очо Калье. На шхуну, которую нужно взорвать при попытке выйти из гавани навстречу немецкой подводной лодке. А она обязательно постарается это сделать.

Нужно немедленно пробраться на шхуну: она стояла теперь на рейде, на якоре.

Дав Лайонзу последние наставления, Дэвид скользнул в легких брюках в темную маслянистую воду Рио-де-ла-Плата. Лайонз останется ждать в машине и если через полтора часа Дэвид не вернется, он поедет на базу МПФ и сообщит, что Дэвида задержали на шхуне. А он — агент американской разведки.

В этом плане была своя логика. На базу МПФ пришел приказ взять Дэвида; приказ из Ферфакса. До базы Лайонз доберется не раньше половины четвертого утра.

Пехотинцам не останется ничего другого, как действовать смело и решительно.

Уходя в стан противника, Сполдинг старался построить для себя спасительный мостик, сделать так, чтобы враги — или друзья — всегда были готовы обменять его Жизнь на нечто, для них более важное. Этому его научила работа в Испании.

Но сегодня ему не хотелось, чтобы в игру вступали пехотинцы. Ведь есть слишком много способов парализовать его; слишком много до смерти перепуганных людей и в Вашингтоне, и в Берлине, жаждущих его смерти. В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ Сполдинга обесчестят. А в худшем…

Вырванной из рукава полоской ткани он крепко привязал пистолет к голове, узел зажал в зубах и поплыл к шхуне брассом, стараясь держать голову над водой, чтобы не замочить затвор, отчего ему приходилось хлебать грязную, пахнувшую бензином муть.

Он достиг шхуны. О темный борт корабля тихо, но неустанно шлепались волны. Дэвид поплыл к корме, пытаясь увидеть или услышать признаки жизни.

Ничего, лишь непрестанно шумели волны.

На корме было светло, пусто и тихо. Лишь голые лампы раскачивались в такт кораблю. На палубе через каждые три метра стояли крысоловки, толстые пеньковые канаты почернели от солидола и нефти. Подплыв ближе, Дэвид увидел часового, сидевшего на стуле у огромного грузового люка. По обе стороны висело по фонарю, забранному железной решеткой. Сполдинг отплыл немного — разглядеть часового получше. Тот был одет в полувоенную форму охранников поместья Райнеманна. Он читал книгу, что почему-то показалось Дэвиду неуместным.

Неожиданно охранник оторвался от книги. Между пилонами показался еще один человек в райнеманновской униформе. В руках он держал кожаный чемоданчик. Рацию, такую же, как у тех, кого убили на Терраса Верде.

Сидевший на стуле часовой улыбнулся и заговорил по-немецки:

— Если хочешь, можем поменяться местами. Я разомну ноги, а ты посидишь.

— Нет, спасибо, — был ответ. — Ходить лучше. Время идет быстрее.

Часовой с рацией вновь двинулся обходить свой участок. Второй вернулся к книге.

Дэвид подплыл к шхуне. Его руки начали уставать, вонючая вода забивала ноздри. Он ухватился за выступавший указатель ватерлинии, дал мышцам рук и плеч отдохнуть. Шхуна была средней величины, не больше двадцати пяти — тридцати метров в длину. Согласно корабельному стандарту и тому, что удалось разглядеть Дэвиду, каюты справа и слева от рубки рулевого имели четыре, и пять метров длины соответственно, двери в обоих концах и по два иллюминатора с каждой стороны. Если алмазы на шхуне, они, скорее всего, в каюте слева — она расположена в самом спокойном месте и к тому же просторнее. Если Ашер Фельд прав, если двое или трое немецких ученых действительно сидят на шхуне и исследуют промышленные алмазы, они работают в спешке, и уединение нужно им как воздух.

Он отвязал пистолет от головы, взял его в руку. Полоску ткани унесло течением; Дэвид крепче ухватился за выступ, посмотрел вверх. Планшир был метрах в двух над водой; чтобы взобраться по крошечным скобам на борту, нужны обе руки.

Дэвид выплюнул скопившуюся во рту слизь, сжал пистолет в зубах.

Он бесшумно перелез через планшир и прокрался к иллюминатору левой каюты. Свет изнутри отчасти загораживала штора. Каюту, как и догадывался Дэвид, освещала одна-единственная лампа, подвешенная к потолку на толстом кабеле. С одной стороны к лампе был прикреплен металлический лист. Сначала Дэвид не сообразил, зачем, но потом понял: лист загораживал свет от стоявшей в углу пары двухэтажных коек со спящими.

В другом конце каюты, у стены — длинный стол, похожий на операционный. Он был накрыт белоснежной клеенкой, на которой на равных расстояниях друг от друга стояли четыре микроскопа. Около каждого была мощная лампа. Запитывались они от 12-вольтового аккумулятора под столом. Перед микроскопами, словно четыре санитара в белых халатах, стояли стулья с высокими спинками.

«Каюта и впрямь похожа на больничную палату, — подумал Дэвид. — Как сильно отличается она от замызганной палубы — настоящий стерильный остров в море отбросов и крысоловок».

И тут он увидел то, что искал.

Пять металлических сундуков, защелки которых запирались на замки. На каждом сундуке было написано:

«Кениг Майнз, Лтд».

Значит, Ашер Фельд говорил правду.

«Тортугас» — чудовищный обмен, совершаемый через Райнеманна, — это явь, а не кошмарный сон.

Теперь надо было добыть неопровержимые улики.

В Сполдинге перемешивались страх — да, да, страх! — гнев и искушение. Все это заставило его сосредоточиться только на главной цели. Поверить, зная, что эта вера беспочвенная, в собственную неуязвимость, которой провидение якобы одарило его на несколько ближайших минут.

Пригнувшись, он проскочил под первым иллюминатором и добрался до второго, заглянул внутрь; взгляд его уперся в дверь каюты. Новая, стальная, она неспроста была закрыта на задвижку в палец толщиной.

Ученые из Пенемюнде не просто отторглись от внешнего мира, они держали себя, как говорится, под домашним арестом. Поэтому открыть дверь каюты можно только хитростью.

Дэвид осторожно выглянул за угол надстройки. И, конечно, сразу же увидел часового. Тот стоял на палубе, раздраженно скучал, сознавая бессмысленность своего занятия. Но полувоенной униформы из «Ястребиного гнезда» на нем не было. Часовой был одет в просторные брюки и куртку, которые не скрывали его мощного — натренированного — тела. Он носил короткую стрижку солдата вермахта.

Облокотившись на рыбацкую лебедку, он курил тонкую сигару, от нечего делать пускал во тьму колечки дыма. Рядом стояла автоматическая винтовка калибра 7,62 мм, ее ремень провис до палубы. Винтовка стояла так уже давно — на ремне блестела влага.

Дэвид вынул из брюк ремень. Отошел к иллюминатору и дважды стукнул по поручню бляшкой. Потом еще дважды. Услышал, как заскрипели сапоги часового. Тот не двинулся с места, просто переступил с ноги на ногу.