Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 86)

Сколько раз в Испании приходилось ему ночевать в горных пещерах! Сколько раз случалось заваливать их входы сучьями и ветками, чтобы лежбище никто не заметил! И на сей раз он что-нибудь придумает. А завтра встретится с Райнеманном в последний раз. Впишет в обвинительный документ заключительные строки.

— Надо найти телефон, — сказал Дэвид.

В ответ Лайонз кивнул. Дэвид рассказал физику, как вернуться к центру Буэнос-Айреса. По его расчетам, база МПФ еще не начала поиски машины. А любопытство местной полиции удовлетворят оранжевые ярлычки на бамперах: аргентинцы давно уже убедились, что американцы — дети ночи.

Они добрались до Пласа де Майо, сделали круг по площади, убедились, что за ними не следят.

Пласа отнюдь не пустовала. Довоенные плакаты, называя ее кусочком Парижа западного полушария, не преувеличивали. Словно в столице Франции, по площади прогуливались праздношатающиеся, одетые по большей части роскошно. Сновали такси; проститутки отчаянно пытались подцепить клиентов; фонари освещали гигантские фонтаны. Словом, в половине четвертого утра жизнь на Пласа де Майо кипела ключом. И Дэвиду это было на руку.

Лайонз остановил машину у телефонной будки.

— Не знаю, как, но вам удалось задеть Буэнос-Айрес за живое. — Гранвилл говорил четко, сурово. — Я требую, чтобы вы немедленно возвратились» в посольство. Это нужно как для вашей пользы, так и для наших дипломатических отношений.

— Прошу вас выражаться яснее, — сказал на это Сполдинг.

Гранвилл последовал его совету. «Один-два» человека из хунты, с какими пообещал связаться посол, превратились, естественно, в одного. Едва тот поинтересовался шхуной на Очо Калье, как его арестовали. А через час представитель хунты «с глубоким прискорбием» сообщил послу, что его «друг» погиб в автомобильной катастрофе.

— Вы связали нас по рукам и ногам, Сполдинг! Мы не можем работать с разведслужбой на шее. Ситуация в Буэнос-Айресе и без того чрезвычайно щекотлива.

— Вы связаны не мною, сэр, а войной, что идет в двух тысячах миль отсюда.

— Фигня! — Такого слова Дэвид от Гранвилла никак не ожидал услышать. — Каждый сверчок знай свой шесток. Мы все работаем в определенных границах, пусть и искусственно установленных! Повторяю: возвращайтесь в посольство, и я немедленно переброшу вас в Штаты. Если не желаете, сдайтесь пехотинцам на базе. Там вы будете вне моей юрисдикции.

«Боже мой! — подумал Дэвид. — Слова-то какие! «Искусственно установленные границы», «юрисдикция». Дипломаты, как обычно, занимаются словоблудием в залах с высокими потолками, а между тем гибнут целые армии, исчезают с лица земли города…»

— Я не могу сдаться пехотинцам. Лучше дам вам информацию к размышлению. В ближайшие двое суток всем американским кораблям и самолетам у побережья Аргентины будет приказано перейти в режим радиотишины. Ни один истребитель не взлетит, ни один крейсер не сдвинется с места. Так вот узнайте, зачем все это! Я, по-моему, догадываюсь, и, если окажусь прав, ваши фразочки станут грязнее самого похабного анекдота! Попытайтесь связаться с человеком по имени Алан Свонсон. Бригадным генералом из Министерства обороны! И передайте, что я знаю о «Тортугасе» все!..

Дэвид с такой силой бросил трубку, что от нее откололись кусочки бакелита. Ему захотелось убежать. Распахнуть дверь и умчаться прочь из удушающей атмосферы телефонной будки. Но куда?

Он успокоился, взял себя в руки и снова позвонил в посольство. Джин тихо, но взволнованно сообщила, что убежище она ему с Лайонзом нашла!

Им надлежало ехать по Авенида Рибадавия до развилки. Заметить ее нетрудно — у самого поворота стоит статуя Мадонны. Дорога ведет в поля, где живут «провинсиалес». Через тридцать шесть миль после Мадонны нужно повернуть еще раз — на запад, у трансформаторной будки, и доехать до ранчо некоего Альфонсо Кесарро. Сеньора Кесарро и его жены на ранчо не будет, но слуги приютят друзей миссис Камерон.

Дэвид приказал Джин не отлучаться из посольства. Она пообещала ему это и добавила, что любит его. Больше жизни.

С полей дул теплый ветер. Дэвид напомнил самому себе, что стоял январь — разгар аргентинского лета. Один из слуг сеньора Кесарро встретил машину у трансформаторной будки и указал путь до «ранчерии» — группки одноэтажных домиков. Сполдинга и Лайонза провели в глинобитную хижину на отшибе, в которой обитал «капорал» — приказчик.

Взглянув на крышу, Дэвид увидел телефонные провода (приказчик, конечно, без телефона обойтись не мог) и понял, почему их поселили именно в эти хижину.

Слуга открыл дверь и стал на пороге. Тронул Дэвида за руку и по-испански сказал: «Телефоны здесь не автоматические. И связь гораздо хуже городской. Вот что мне просили вам передать, сеньор». Но Дэвид услышал в его словах нечто большее. Предостережение.

— Я буду иметь это в виду, — ответил он. — Спасибо.

Дэвид снял брюки, упал на жесткую кровать и тут же уснул.

19

Разбудили его, казалось, через несколько секунд. Он почувствовал, как рану кто-то ощупывает. Открыл глаза и увидел склонившегося над ним человека. Поодаль стоял Лайонз. У кровати Дэвид заметил саквояж с красным крестом. Это врач склонился над ним. Врач заговорил на удивительно чистом английском:

— Вы проспали восемь часов. Лучшего лекарства вам никто бы не прописал. Я наложу на рану три шва, этого хватит. Немного поболит, но после перевязки вы сможете даже бегать.

— Который час? — спросил Дэвид.

Взглянув на часы, Лайонз довольно ясно прошептал: «Два часа дня».

— Спасибо, что пришли. — Сполдинг повернулся так, чтобы врачу было удобнее.

— Вот вернусь к себе в Палермо, тогда и благодарите. — Доктор иронически рассмеялся. — Уверен, меня уже разыскивают. — Он наложил шов, ободрил Дэвида улыбкой. — Я сказал, что еду к роженице на ранчо…

— Думаете, вас станут допрашивать?

— Вряд ли. Хунта на такое обычно закрывает глаза. Здесь не так уж много врачей… Кроме того, сыщики любят получать от меня медицинские советы бесплатно.

— По-моему, вы нарочно недооцениваете опасность.

Врач взглянул на Дэвида: «Джин Камерон — женщина особенная. Если написать о Буэнос-Айресе времен войны, она займет в этой истории одно из главных мест», — и вновь занялся швами. Дэвид почувствовал, что врач не желает продолжать разговор. Он спешит.

Через двадцать минут доктор стоял на пороге хижины, а Сполдинг рядом с ним. Он пожал ему руку и сказал: «Боюсь, мне нечем вам заплатить».

— Вы уже это сделали, полковник. Я ведь еврей.

Сполдинг не отпустил его руку. Наоборот, сжал ее крепче и попросил: «Объясните, пожалуйста».

— Да что тут объяснять? Еврейская община полнится слухами об американском офицере, который выступил против свиньи Райнеманна.

— И все?

— Этого вполне достаточно. — Врач отнял руку и вышел.

В трубке слышались гортанные возгласы. Дэвид почти наяву видел, как вздулись вены под загорелой кожей обрюзгшего лица. Как в маленьких глазках кипела ярость.

— Это все вы! Вы! — Райнеманн обвинял его снова и снова, как будто это могло что-нибудь изменить.

— Да, это все я, — ответил Дэвид безучастно.

— Тогда вам конец! Крышка!

Дэвид ответил тихо, спокойно:

— Если меня убьют, шифровку в Вашингтон послать будет некому; американский флот не перейдет на радиотишину. Локаторы засекут шхуну и как только навстречу ей вынырнет подводная лодка, ее уничтожат.

Райнеманн надолго замолчал. Наконец заговорил, но уже спокойно — как Дэвид:

— Вы не позвонили бы, если бы вам нечего было сказать…

— Верно, — охотно согласился Дэвид. — Мне есть что сказать. Но сначала ответьте: обещали вам заплатить за посредничество или нет? Не может быть, чтобы вы взялись за обмен просто так.

Райнеманн вновь помолчал и с опаской, тяжело дыша, ответил:

— Да, обещали… Ведь организация такой операции стоит денег.

— Но еще не заплатили, верно? — Дэвид старался говорить ровно, бесстрастно. — И вы не торопитесь. Обе стороны у вас в руках… Но дело в другом: никакого подтверждения из Швейцарии о переводе денег не будет. Вы получите — или не получите — лишь радиограмму о том, что алмазы переправлены со шхуны на подводную лодку. Вот тогда меня и выпустят с чертежами из страны. — Сполдинг сухо рассмеялся. — Очень профессионально, поздравляю вас.

Финансист заговорил тихо, настороженно: «К чему вы клоните?»

— Я тоже профессионал… Успех вашего предприятия в моих руках. Без моей шифровки не будет радиотишины… И я хочу, чтобы мне за нее заплатили.

— Понятно… — Райнеманн колебался, по-прежнему тяжело дышал. — Вы делаете глупость. Вашим начальникам чертежи гироскопов нужны позарез. Стоит вам помешать обмену, и вас казнят. Без суда, конечно. И вы прекрасно это понимаете.

Дэвид вновь рассмеялся, но на сей раз добродушно:

— Вы заблуждаетесь. Глубоко заблуждаетесь. Казнить могут кого-то, но не меня. До вчерашнего дня мне была известна лишь половина правды. Теперь я знаю все… Нет, мне ничто не угрожает. Наоборот, это у вас плохи дела.

— Почему мои дела плохи?

— Если алмазы не прибудут в Германию, Альтмюллер переправит в Буэнос-Айрес целый батальон. Вам спастись не удастся.

Вновь наступила тишина. И своим молчанием Райнеманн красноречиво подтвердил, что Дэвид прав.

— Значит, мы союзники, — сказал финансист. — Вчера вы показали свое истинное лицо. Пошли на огромный риск. А я уважаю мужество. Уверен, мы с вами договоримся.