Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 65)

Они пошли обедать в ресторан на берегу залива Рьячуэло. И ресторан, и блюда выбрала Джин. Видя, что Дэвид не может оправиться от нападения, она убедила его хорошо, спокойно пообедать, а потом вернуться домой, лечь в постель и денек отдохнуть. Но идти к нему она не собиралась. А он на это и не рассчитывал.

— Хороший парень этот Боллард, — сказал Дэвид, разливая белое вино. — Вы ему очень нравитесь.

— Бобби пытался ухаживать как истинный профессионал — с удивительным юмором и обаянием. Другая на моем месте поддалась бы. В общем, у него есть полное право сердиться на меня… Я принимала его ухаживания, не отвечая взаимностью.

— Он согласен даже на это, — заметил Дэвид.

— Говорю вам, Бобби — душка.

— В посольстве есть еще десяток мужчин…

— Не забывайте об охранниках из морских пехотинцев, — перебила Джин, мило, совеем не по-военному взяв рукой «под козырек».

— Тогда сто десять мужчин.

— Ну уж нет. Десантники все время меняются — их привозят сюда с базы морской пехоты к югу от Боки как на вахту. А холостые атташе заражены посольской болезнью.

— Чем, чем?

— Поддакиванием… трясучкой. В вас этого, как ни странно, нет.

— Чего не знаю, того не знаю. Я с такими людьми не сталкивался.

— Из чего можно сделать важный вывод, не так ли?

— Какой?

— Вы не карьерист из госдепартамента. Болезнь «поддакивания» состоит в том, чтобы ступать бесшумно и убедить всех вышестоящих чиновников — особенно посла — в собственной «стопроцентной исполнительности». — Джин нахмурилась, выдвинула вперед подбородок — такая мордашка у щенка боксера. Сполдинг расхохотался: Джин точь-в-точь передала взгляд и голос типичного дипломата-карьериста. — Но вы не заражены ею. — Джин перестала гримасничать и заглянула Дэвиду в глаза. — Я внимательно следила за вашим разговором с Гранвиллом. Вы ничуть не прислуживались, были просто вежливы. Вас не интересует его мнение о себе, так?

Он не опустил глаз:

— Верно… Теперь я отвечу на вопрос, который не дает покоя вашей очаровательной головке. Нет, я не штатный офицер разведслужбы. Мое задание вызвано лишь войной. Но я часто работаю под дипломатическим прикрытием. По двум взаимосвязанным причинам. Я говорю на четырех языках, а знаменитые родители делают меня вхожим в правительственные, коммерческие и промышленные круги. Я не круглый дурак, чтобы не пользоваться этим, посему сообщаю конфиденциальные сведения представителям компаний в разных странах. Международный рынок не закрыла даже война… Таков мой вклад в победу. Я не очень горжусь им, но другой судьбы не ищу.

Джин улыбнулась как всегда искренне и взяла Дэвида за руку.

— По-моему, вы делаете свое дело расторопно и с умом. Таким могут похвастаться немногие. И, бог свидетель, выбора у вас не было.

— «Чем ты занимался на войне, папа?»… «Видишь ли, сынок, — Дэвид попытался спародировать самого себя, — я ездил по свету и сообщал нашим друзьям из Чейз-бэнк, что можно подешевле купить и подороже продать».

— При этом вас атаковали на крыше аргентинского дома и… что это за швы на плече?

— Мой самолет неудачно приземлился на Азорских островах. По-моему, летчик и весь экипаж были пьяны.

— Вот видите. Вам приходится не легче, чем солдату на передовой… Если я встречусь с вашим сыном, обязательно расскажу ему об этом.

Они поглядели друг другу в глаза. Джин смутилась, отняла руку. Сполдинг добился главного — она ему поверила. Приняла его легенду безоговорочно. Тут он понял, что ему и легко, и стыдно. Сумев обмануть эту женщину, он не ощутил никакой профессиональной гордости.

— Теперь вы знаете, что я избежал посольской болезни. И все же не пойму, при чем тут вы… Когда кругом сто с лишним мужчин…

— Я не вожу вас за нос. Просто хотела узнать, рассказал вам Боллард об одной вещи или нет. Оказывается, он и в самом деле добр. Предоставил мне самой сделать это.

— Что?

— Мой муж был пасынком Хендерсона Гранвилла. Они были очень близки.

Они покинули ресторан в начале пятого, прошлись у доков Дарсены, вдыхая соленый воздух. Дэвиду показалось, что Джин так хорошо, как давно уже не было. И дело не только в том, что ей легко с ним, здесь нечто большее. У Джин словно камень с души свалился.

Сейчас она была прекрасна, но не так, как в краткие минуты на лестнице. Дэвид воссоздал в памяти сцену поспешного знакомства и понял, в чем разница. Джин Камерон тогда вела себя тоже открыто и дружелюбно… как само очарование. Но была в ней и порожденная самообладанием отрешенность. Она полностью держала себя в руках. На ней лежала печать уверенности, ничего общего не имевшей с ее положением в посольстве или преимуществами, какие она приобрела, выйдя замуж за пасынка посла. Уверенность эту придавали Джин ее собственные решения и взгляды на жизнь. Даже с Боллардом она вела себя твердо, независимо. Боллард мог в шутку посоветовать ей «напиться до бесчувствия», потому что при всем своем воображении не допускал, что она позволит себе такое.

Джин держала себя в узде. И теперь узда ослабевала.

Вчера Дэвид разговаривал с Джин, считал ее морщинки, а она оставалась к этому совершенно равнодушной. Сегодня, идя с ним под руку вдоль причала, она с удовольствием ловила на себе взгляды моряков. Дэвид понимал: она втайне надеялась, что их замечает и он.

Они шли по узеньким улочкам Боки, заставленным лотками с рыбой, вокруг которых суетились торговцы в окровавленных фартуках и шумели покупатели. Шхуны с вечерним уловом пришли в порт, трудовой день у рыбаков кончился.

Они или еще сдавали рыбу перекупщикам, или уже сидели в пивных.

Дэвид и Джин дошли до крошечной площади, которая без всякой видимой причины называлась Пласа Очо Калье (Площадь восьмой улицы). Не было здесь ни улицы номер восемь, ни, по сути дела, площади. На углу как-то неуверенно остановилось такси, пассажир вышел, и Дэвид вопросительно взглянул на Джин. Она улыбнулась и кивнула. Дэвид окликнул водителя.

Таксисту он дал свой адрес. Ничего другого ему и в голову не пришло. Несколько минут Дэвид и Джин ехали молча. Их плечи соприкасались, его ладонь лежала на ее руке.

— О чем вы думаете? — тихо спросил Дэвид, заметив на лице Джин мечтательное выражение.

— О том, каким вы представлялись мне, когда Хендерсон читал шифровку из Вашингтона… — так же тихо ответила Джин: шоферу необязательно было слышать их. — Во-первых, я считала, что вы ужасно низенький. Атташе по имени Дэвид Сполдинг, который проводит с полковниками совещания по денежным вопросам, должен быть маленького роста, не моложе пятидесяти лет и лысый. Во-вторых, он носит пенсне — не очки — и у него длинный нос. Возможно, у него сенная лихорадка — он вечно чихает и сморкается. Говорит кратко, отрывисто — он очень педантичен и совершенно невыносим.

— И к тому же липнет к секретаршам.

— Нет, за секретаршами он не бегает. Он читает грязные книжонки.

У Дэвида сердце екнуло. Если одеть этого человека в неглаженый костюм, дать ему грязный носовой платок и заменить пенсне очками, получится точный портрет Кендалла.

— Ваш Сполдинг не очень приятный тип.

— Но ведь он же не настоящий, — сказала Джин и крепко сжала его руку.

Такси остановилось у дома Сполдинга. Джин нерешительно взглянула на дверь подъезда. Дэвид мягко, без нажима спросил: «Отвезти вас в посольство?» Она повернулась к нему: «Нет». Они расплатились с водителем и вошли в дом.

Оставленная утром тончайшая нить по-прежнему торчала из замочной скважины. И все же Дэвид, открывая дверь, как бы невзначай оттеснил Джин в сторону. В квартире все было так, как утром. Джин огляделась.

— А здесь и впрямь не так уж плохо, правда?

— Скромно, но уютно. — Он улыбнулся и жестом попросил Джин остаться у порога. Заглянул в спальню, потом распахнул стеклянные двери и вышел во внутренний дворик, зорко оглядел окна и крышу. Встал под кроной плодового дерева и вновь улыбнулся Джин. Она все поняла и подошла к Дэвиду.

— Вы вели себя как истинный профессионал, мистер Сполдинг.

— В лучших традициях отъявленных трусов, миссис Камерон, — ответил Дэвид и тут же мысленно обругал себя за оплошность. Не время было напоминать, что Джин — вдова. Хотя она, по-видимому, была даже благодарна ему за это. Джин сделала еще шаг и стала рядом.

— Миссис Камерон благодарит вас.

Он обнял ее за талию. Ее руки медленно, неуверенно легли ему на плечи. Она обхватила его лицо ладонями и заглянула ему в глаза.

Он замер. Первый шаг должна сделать Джин.

Она тронула его губы своими. Одарила мягким, нежным, ангельским прикосновением. И вдруг затрепетала от едва сдерживаемой страсти, прижалась к Дэвиду с неожиданной силой, обхватила его за шею. Потом отняла губы от Дэвида, спрятала лицо у него на груди.

— Не говори ничего, — прошептала Джин. — Совсем ничего… Просто возьми меня.

Он молча подхватил ее и понес в спальню. Она не отрывала лица от его груди, словно боялась увидеть свет и даже самого Дэвида.

4

— Надеюсь, я не разбудил вас? Я бы не стал вас беспокоить, но подумал, что вам это знать нужно…

Дэвид взглянул на часы. Было три минуты одиннадцатого.

— Нет, сэр, я уже встал.

На столике у телефона лежала записка от Джин.

— С нами связался ваш друг, — продолжал Гранвилл.

— Друг? — Дэвид развернул записку:

«Дорогой мой! Ты так чудесно спал, что мое сердце разбилось бы, разбуди я тебя».