Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 38)

— И это привело его на радиостанцию?

Мандель усмехнулся и откинулся на спинку кресла:

— Как вам, видимо, известно, полковник Пейс, я занимаюсь разными делами. Концерты и война в Европе, которая, как все мы сознаем, скоро докатится и до наших берегов, не очень хорошо сочетаются. В последнее время многие мои клиенты перешли в другие области искусства, в том числе и на радио, где хорошо платят. Дэвид быстро в этом сориентировался, и я согласился ему помочь. Дела у него, как видите, идут прекрасно.

— Несмотря на то, что он не учился актерскому мастерству.

— Видите ли, в нем есть нечто… свойственное большинству детей известных артистов, видных политиков или богачей, детей, которые были на виду, едва научившись ходить и говорить. Если хотите, назовем это умением уверенно держаться на людях, несмотря на любые душевные травмы. Во всяком случае, Дэвид этим искусством владеет. Так же, как и хорошим музыкальным слухом — это уж от родителей. У него прекрасная память на звуки и лингвистический ритм…

Дэвид ушел работать на радио только, из-за денег: он привык жить широко. Во времена, когда и руководитель инженерной фирмы не может заработать больше ста долларов в неделю, Сполдинг получает триста-четыреста.

— Нетрудно догадаться, — продолжал Мандель, — что Дэвид решил накопить побольше и открыть собственное дело. Если, конечно, не помешает обстановка в стране и в мире. Он не слепой: каждый, кто читает газеты, понимает — война затягивает и нас.

— Судя по вашему описанию, он человек находчивый.

— Я рассказал только о том, что вы можете узнать и от других. А вы поделились со мной заключением, сделанным на основе поверхностных сведений… — После этого, вспомнил Пейс, Мандель, встал и пряча глаза, прошелся по кабинету. Он явно искал слова, способные отвратить представителя государственных интересов от человека, которого он любил как сына. — Вас, конечно, обеспокоило в моем рассказе стремление Дэвида к личному благополучию, эгоизм, если хотите. В деловом мире такое можно только приветствовать, поэтому я и поспешил рассеять ваши сомнения в целеустремленности

Сполдинга. Однако не буду до конца откровенным, если не скажу, что он чрезвычайно упрям. И, по-моему, не способен подчиняться. Словом, Дэвид себялюбив, не привык к дисциплине. Мне больно это говорить, ведь я в нем души не чаю…

Чем больше Мандель рассказывал, тем яснее виделась Пейсу печать «годен» на досье Сполдинга. И не потому, что он не верил в крайности, приписываемые Манделем Сполдингу. Нет, если Аарон не преувеличивал хотя бы наполовину, они Дэвиду не помешают. Наоборот, помогут. Именно в этом заключалось последнее требование к человеку в Лисабоне.

Если есть в американской армии кто-нибудь, способный действовать самостоятельно, не опираясь на приказы начальников, зная, что в трудную минуту никто не придет ему на помощь, он и должен возглавить диверсионную сеть в Португалии. Стать человеком в Лисабоне.

Восьмое октября 1939 г. Ферфакс, штат Вирджиния

У них не было имен. Лишь номера и буквы. Номера с буквами. 26-Б, 35-У, 51-С, к примеру.

У них не было ни родословных, ни прошлого… ни воспоминаний о женах, детях, родителях… о родной стране, городе, школе, университете. Им оставили только тела и разум — каждому свой, особенный.

Учебная часть находилась в охотничьих угодьях Вирджинии — занимала двести двадцать акров полей, лесов, холмов и низин. Лесные чащобы граничили там с лугами. Болота (с трясинами, ядовитыми змеями и насекомыми) внезапно уступали место каменистым пустыням.

Участок выбирали долго, тщательно. А потом обнесли его пятиметровым бетонным забором, поверх протянули провода и пустили по ним парализующий — но не смертельный — ток, а через каждые четыре метра повесили табличку, предупреждавшую, что эти луг, лес или поле — собственность правительства США и перелезать через забор не только запрещено, но и чрезвычайно опасно.

Более разнообразный ландшафт, чем этот, сыскать было трудно. Определенные участки напоминали те земли, где придется действовать выпускникам этой гигантской части. Тем, чьи имена состояли из чисел и букв.

Посреди северной стороны забора стояли ворота, к ним подходила проселочная дорога. Над воротами, между сторожевыми будками, висела металлическая доска. На ней печатными буквами было выбито: «Ферфакс. Штаб полевого дивизиона». И все — ни рода войск, ни ссылки на Министерство обороны. На сторожевых будках висели такие же предупредительные таблички. Не заметить их было невозможно.

Дэвид Сполдинг обрел здесь новое имя: 25-Л. Оно означало, что его обучение закончится пятого числа второго месяца. А потом его направят в Лисабон.

Происходящее казалось Дэвиду невероятным. За четыре месяца ему предстояло так круто изменить уклад жизни, что голова шла кругом.

— У вас, наверное, ничего не выйдет, — бросил ему как-то полковник Эдмунд Пейс.

— По-моему, я и сам этого не хочу, — услышал он в ответ.

Между тем в Ферфаксе хотели воспитать у курсантов веру в правоту своего дела. Глубокую, твердую, непоколебимую… но не фанатичную.

Перед курсантом 25-Л американское правительство не размахивало флагом и не обливало его потоками патриотических речей. Это было бы просто бессмысленно: он провел юность за границей, в разнообразном, так сказать, международном окружении. Он владел языком своих будущих противников, знал их как простых людей — таксистов, продавцов, банкиров, адвокатов, — а они в большинстве своем были совсем не похожи на немцев, какими их изображала пропагандистская машина. Вместо этого Ферфакс навесил на них ярлык простаков, ведомых преступниками-безумцами. Их главари и впрямь были фанатиками, чьи злодеяния в доказательствах уже не нуждались: преднамеренные массовые убийства, истязания и геноцид не скроешь. К тому же они с особой охотой уничтожали евреев. Тысячами, а вскоре, если правильно понять «окончательные решения» Гитлера, намеревались убивать их миллионами. Но ведь Аарон Мандель — еврей. Второй отец 25-Л — еврей, «отец», который любил Дэвида сильнее родителей. А простаки в Германии произносили слово «юден» как ругательство!

И Дэвид Сполдинг нашел в себе силы возненавидеть этих простаков-идиотов. Таксистов, продавцов, банкиров, адвокатов.

Всматриваясь в психологический портрет Дэвида Сполдинга, — а его досье росло день ото дня, — руководители учебного комплекса обнаруживали в кандидате для Лисабона одну слабость, которая, конечно, исчезнет на поле боя, но чем больше сделать для этого на полигоне, тем лучше. Особенно для самого подопечного.

Сполдинг действовал уверенно, был независим, необычайно изобретателен — все прекрасно, если бы не один недостаток. 25-Л неохотно пользовался своими преимуществами, не стремился уничтожить противника, даже если мог это сделать без труда. И в споре, и в бою. Полковник Пейс заметил это уже на третьей неделе тренировок. И понял: абстрактному гуманизму в Лисабоне места нет. Но полковник Пейс знал, как с этим бороться. Он изменит Сполдингу душу, тренируя его тело.

«Захват, удержание и уничтожение» — так бесстрастно назывался курс. За этим скрывались самые изнурительные в Ферфаксе тренировки — обучение приемам рукопашного боя. Здесь учили убивать ножом, цепью, проволокой, иглами, веревкой; просто ладонями, коленями и локтями — словом, всем, чем угодно. Развивали реакцию.

Полковник Пейс «позаимствовал» в Эм-Ай-5 лучших «командос». И в Ферфакс на бомбардировщике спешно доставили трех сбитых с толку специалистов, которым приказали выбить дурь из 25-Л. Чем они и занялись. Всерьез.

Дэвид унижений не потерпел — он потянулся за специалистами.

Будущий человек в Лисабоне входил в норму. И полковнику Пейсу сообщили, что 25-Л «идет по графику».

Недели тренировок превратились в месяцы. Всякое известное ручное оружие для защиты и нападения, диверсионные устройства, все мыслимые способы проникать в закрытые помещения и выбираться из них — явные и скрытые — курсанты Ферфакса изучили назубок. Коды и шифры стали для них вторым языком; притворство — второй натурой. 25-Л продолжал набирать силу. Если появлялась слабина, специалисты по «захвату, удержанию и уничтожению» получали приказ поднажать. Ключом к воспитанию Сполдинга оказалось его физическое унижение на глазах у всех. Но однажды оно перестало действовать. Сполдинг превзошел «командос». Все шло своим чередом.

— Возможно, у вас еще и получится, — сказал полковник.

— Пока я и сам не пойму, чего достиг, — ответил Дэвид, одетый в лейтенантский мундир, сидя за коктейлем на балконе отеля «Мейфлауэр». А потом тихо рассмеялся: — Если бы давали премию выдающимся потенциальным преступникам, ее, наверно, получил бы я.

Обучение 25-Л должно было завершиться через десять дней. Из Ферфакса обычно никого не выпускали, но Пейс выхлопотал Дэвиду увольнительную на сутки. Он хотел с ним побеседовать.

— И вас это тревожит? — спросил Пейс, имея в виду «премию».

— Тревожило бы, конечно, если бы у меня хватило времени над этим задуматься. А вас самого такой оборот дела не беспокоит?

— Нет… Ведь я понимаю: другого выхода не дано.

— Ладно. Значит, и я это понимаю.

— В бою все станет еще яснее.

— Да уж конечно, — съязвил Дэвид.

Пейс пристально поглядел на Сполдинга. Молодой человек, как и было задумано, переменился. Из жестов и слов его исчезла мягкость, присущая баловням жизни. Ее заменила твердая уверенность в речах и поступках. Превращение еще не было закончено, но зашло уже далеко. Профессионализм овладел всем существом Сполдинга. А Лисабон закалит окончательно.