Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 36)

Лонгмена качало из стороны в сторону, руки судорожно цеплялись за металл лестницы, тело подрагивало. Казалось, он спускался через силу. Стыдно, подумал Хаскинс, такой матерый налетчик, а лестницы боится! Ноги Лонгмена тряслись, кулаки побелели. Он болтался на лестнице, словно куль.

Хаскинс следил за сжатой правой рукой. Как только пальцы расслабились, он вышел из тени. Позиция была выбрана правильно. Лонгмен сполз с последней ступеньки, и Хаскинс очутился точно нос к носу с ним. Лицо Лонгмена побледнело, глаза выпучились.

— Какой сюрприз! — сказал Хаскинс.

Роберт Ладлэм

ОБМЕН РАЙНЕМАННА[2]

Пролог

Двадцатое марта 1944 г. Вашингтон

— Дэвид?..

Молодая женщина вошла в комнату, посмотрела на высокого офицера, стоявшего у окна. Был зябкий мартовский день, моросил весенний дождик, вашингтонский горизонт затягивали клочья тумана.

Дэвид Сполдинг повернулся к женщине. Он почувствовал, что она вошла, но слов не расслышал: «Прости, я задумался. Ты что-то сказала?» Он увидел у нее в руках свою шинель. Заметил и тревогу в ее глазах. И страх, который она пыталась скрыть.

— Все кончено, — едва слышно произнесла она.

— Все кончено, — подтвердил он, — или кончится через час.

— Они придут? — спросила она и подошла к нему, держа перед собой шинель, словно щит.

— Придут. Выбора у них нет… И у меня тоже. — Китель Сполдинга был накинут на забинтованное левое плечо, левую руку поддерживала широкая черная перевязь. — Помоги мне одеться, пожалуйста, — попросил он и вздохнул. — Дождик никак не кончится.

Джин Камерон неохотно развернула шинель. И вдруг замерла, не отрывая взгляда от воротничка форменной рубашки Сполдинга. Потом посмотрела на лацканы его кителя. Но и там не увидела никаких знаков отличия. Только темные пятна на месте погон и петлиц.

Ни звания, ни обозначения рода войск. Ни даже золотых инициалов страны, которой служил Дэвид. Когда-то.

Он заметил ее взгляд и сказал тихо:

— Вот так я и начинал. Без имени; без чина, без родословной. Имел лишь номер и букву. И мне бы хотелось напомнить им об этом.

Женщина стояла как вкопанная, вцепилась в шинель. Наконец пролепетала:

— Они же убьют тебя, Дэвид.

— Вот до этого как раз и не дойдет, — возразил он спокойно. — Не будет ни наемных убийц, ни автомобильных катастроф, ни приказов срочно вылететь в Бирму или Дар-эс-Салам. Я обезопасил нас. И они это понимают.

Дэвид нежно улыбнулся и тронул пальцами лицо Джин. Лицо любимой. Она глубоко вздохнула, пытаясь обрести самообладание. Осторожно накинула шинель Дэвиду на левое плечо, и он потянулся к правому рукаву. Она прижалась лицом к спине Дэвида и сказала: «Я не буду бояться. Обещаю тебе». Он почувствовал в ее голосе дрожь.

Сполдинг спустился в вестибюль гостиницы «Шогам» и, уловив вопросительный взгляд швейцара, отрицательно покачал головой. На такси не хотелось, он решил пройтись пешком. Пусть ярость, тлевшая в его душе, превратится в пепел.

В последний раз он надел военную форму. Форму без погон и петлиц.

Он войдет в проходную Министерства обороны и скажет дежурному: «Меня зовут Дэвид Сполдинг». Всего-навсего. Этого вполне хватит, никто не остановит его, не посмеет вмешаться. Безымянные начальники уже отдали приказ, который позволит ему пройти по серым коридорам в кабинет без таблички на двери.

В тот кабинет придут люди с именами, которые Сполдинг узнал всего два месяца назад. Имена эти стали символами чудовищного обмана, Сполдингу настолько омерзительного, что иногда ему казалось — еще немного и он рехнется.

Говард Оливер, Джонатан Крафт, Уолтер Кендалл… Сами по себе имена звучали невинно. Они могли принадлежать кому угодно. Было в них что-то такое… чисто американское. И все же эти имена, эти люди едва не свели его с ума. Именно они придут в кабинет без таблички на двери, и Сполдинг напомнит им о тех, кого там не будет. Об Эрихе Райнеманне из Буэнос-Айреса. О Франце Альтмюллере из Берлина. О бездне обмана, в которую его толкнули… Неужели это правда? Неужели это произошло на самом деле?

Да, произошло. И он записал все, что знал. И положил записки в сейф банка в Колорадо. До них не добраться никому. Там они могут пролежать вечно…

Если только не обнародовать их. Но тогда в своем рассудке усомнятся миллионы людей. Отвращение будет столь сильно, что ни красивые слова, ни высокие цели никого не оправдают. Вожди превратились в отверженных. Каким сделали и его, Сполдинга.

Дэвид подошел к зданию Министерства обороны. Светло-коричневые колонны больше не олицетворяли для него мощь США. Одну лишь видимость ее. Ничем не подкрепленную.

Он остановился возле стола, за которым сидели дежурный полковник и два сержанта.

— Сполдинг, Дэвид, — тихо произнес он.

— Ваш пропуск… — начал было полковник и осекся. — Сполдинг?..

— Меня зовут Дэвид Сполдинг. Я из Ферфакса, — спокойно повторил Дэвид. — Проверь свои бумаги, солдатик, — бросил сержанту. Сержант по левую руку от полковника молча сунул тому лист бумаги. Полковник пробежал его взглядом, поднял глаза на Сполдинга, тут же отвел их и жестом разрешил пройти.

Сполдинг двинулся по серому коридору. Он ловил на себе взгляды, искавшие погоны. Кое-кто нерешительно отдавал ему честь. Сполдинг не отвечал.

Восьмое сентября 1939 г. Нью-Йорк

Два офицера в безукоризненно выглаженных мундирах через застекленный проем разглядывали горстку мужчин и женщин перед микрофоном в ярко освещенной студии. В помещении, где сидели офицеры, было темно.

Вспыхнула красная лампочка, из динамиков по углам темной комнаты с застекленным проемом раздались звуки органа. И голос — глубокий, зловещий: «Там, где царит безумие, где взывают о помощи, рано или поздно появляется высокий, стройный Джонатан Тайн — всегда готовый вступить в схватку с силами зла. Тайными и явными…»

Орган заиграл громче. Полковник Эдмунд Пейс бросил взгляд на своего товарища, старшего лейтенанта:

— Ну как, занимательно?

— Что?.. Да, да, сэр, очень. Где он?

— Вон тот высокий парень в углу. Который газету читает.

— Он играет Тайна?

— Нет, лейтенант. По-моему, роль у него эпизодическая. Он играет испанца.

— Эпизодическая?.. Испанца?.. — Изумленный лейтенант нерешительно повторил слова полковника. — Простите, сэр, но я не знаю, что и думать. Не пойму, для чего мы сюда пришли и чем тут занимается он. Я считал, что он инженер-строитель.

— Так и есть.

Толстая пробковая дверь темной комнаты распахнулась, на пороге показался статный лысеющий мужчина в строгом деловом костюме. В левой руке он держал конверт, а правую руку протянул полковнику:

— Здравствуй, Эд. Рад тебя видеть. Стоит ли говорить, сколь неожидан твой визит.

— Не стоит. Как дела, Джэк?.. Лейтенант, познакомьтесь с мистером Джоном Райаном, бывшим майором английской разведки.

Лейтенант встал.

— Сидите, сидите, — сказал Райан, пожав ему руку.

Райан протиснулся между черными кожаными креслами и уселся у застекленного проема рядом с полковником.

— Как Джейн? — спросил он. — Как дети?

— Она невзлюбила Вашингтон, сын тоже. Они бы предпочли вернуться в Оаху. А Синтии нравится. Ведь ей всего восемнадцать.

— А как ты сам? — продолжил Райан.

— Я в разведслужбе.

— Ах вот оно что!

— Ияяяя! — прокричала тем временем обрюзгшая актриса. И отошла, фамильярно подтолкнув к микрофону хрупкого женоподобного парня.

— Сплошные вопли, правда? — Полковник не ждал ответа на свой вопрос.

— И еще вой собак, бестолковая органная музыка, до чертиков стенаний и вздохов. Однако «Тайн» — наша самая известная программа.

— Признаюсь, ее слушаю и я. Со всей семьей с тех пор, как мы вернулись в столицу.

— А знаешь, кто пишет для нее большинство сценариев? Поэт, лауреат Пулитцеровской премии.

— Быть не может!

— Отчего же? Мы хорошо платим, а с публикаций стихов не проживешь.

— Но как он оказался здесь? — Полковник кивнул на высокого темноволосого мужчину, который теперь отложил газету и стоял, прислонясь к белой, обитой пробкой стене.

— Понятия не имею. Пока ты не позвонил, я не интересовался, чем он занимался раньше. — Райан протянул полковнику конверт. — Здесь список передач, в которых он участвовал. Я навел справки, сказав, что мы якобы хотим дать ему главную роль. Парень он надежный, не подводит. Но играет, по-видимому, лишь иностранцев.