Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 34)

— Им меня не найти, — торопливо сказал он. — Я отсижусь у тебя.

— Наоборот, ты должен быть дома, — ответил Райдер. — Любое отклонение от обычного распорядка дня вызовет у них подозрение.

— Я отработаю алиби.

Райдер покачал головой.

— Тех, у кого есть алиби, они будут трясти гораздо тщательнее, чем тех, у которых алиби нет вообще. У большинства людей, которых они будут опрашивать, никакого алиби не будет, и ты затеряешься в массе. Просто скажешь, что часть дня гулял, потом читал или вздремнул, а главное, не указывай времени, когда ты занимался тем или иным.

— Я еще поприкину, что им сказать.

— Не надо. Я не хочу, чтобы ты репетировал, даже думал об этом.

— Но я ведь могу сказать, что услышал об этом по радио и был потрясен…

— Нет. Не следует показывать свою добродетельность. Им твое мнение вообще не интересно. Они будут проверять сотни людей — на всякий случай. Помни, что ты всего-навсего один из длинного списка имен.

— Тебя послушать, так это пара пустяков.

— Это действительно так, — сказал Райдер, — вот увидишь.

— Все же я поразмышляю над этим.

— Не надо, — твердо повторил Райдер. — Ни сейчас, ни потом.

Он последовал совету Райдера и, действительно, за последние недели впервые задумался над этим. Для копов проверка была совершенно рутинным делом, для них он был просто одним из сотен бывших служащих Управления городского транспорта. Незачем бить тревогу.

Он слушал, как начальник полиции, атакованный вопросами, признал, что описания внешности сбежавшего отрывочны, слишком много взаимоисключающих версий, чтобы построить словесный портрет или фоторобот, хотя допрошено было множество пассажиров. Им предъявили снимки из картотеки преступников. Лонгмен почти улыбнулся: его портрета в полиции быть не могло.

Репортеры взяли интервью у нескольких пассажиров: девица в брезентовой шапочке на экране выглядела старше, чем он ожидал; здоровенный малый, театральный критик, высокопарно нес всякую чушь; пара чернокожих подростков смущенно переглядывалась; негр-активист сказал, что будет говорить только о расовой проблеме и поднял сжатый кулак, после чего режиссер отключил звук. Внезапно Лонгмен почувствовал, что начинает ежиться от пристальных взглядов пассажиров. Он выключил телевизор.

Зайдя на кухню, он поставил чайник. Так и не снимая плаща, сел за покрытый клеенкой стол и выпил чаю, обмакивая в него крекеры. После этого закурил, удивившись, что до сих пор его не тянуло к куреву, хотя курильщиком он был заядлым. Вернулся в спальню. Включил было приемник, но тут же выключил его. Лег на кровать и почувствовал тупую боль в груди. Не сразу сообразил, что это не сердечный приступ, а тяжесть от жилетов с деньгами. Встав с кровати, подошел к входной двери, проверил все три замка и вернулся в комнату. Тщательно зашторив окно темно-зелеными гардинами, он снял плащ, пиджак и, наконец, жилеты, ровненько разложив их на кровати.

Уолтер Лонгмен, сказал он себе, у тебя полмиллиона долларов. Он повторил это еле слышным шепотом, но звук стал бесконтрольно вырываться из глотки. Он зажал обеими руками рот.

Анита Лемойн

В жизни Аниты Лемойн бывали неудачные дни, но такого нарочно не придумаешь. Мало того, что она пропустила съемку из-за этого чертова захвата поезда, ее еще показали по телевизору в таком неприглядном виде в компании идиотских физиономий. Она попыталась было завладеть вниманием операторов, но те отмели ее без всякого снисхождения. Запомнила она лицо сбежавшего преступника? Нет? Катись к черту, ты никому не интересна.

Уже было прилично за восемь, когда копы наконец разрешили им разойтись. Вразнобой они вышли из старого здания Управления полиции и в нерешительности замерли на тротуаре. Парой кварталов южнее, по Кэнел-стрит, еще наблюдалось какое-то движение, но Сентр-стрит была холодна, уныла и пустынна. Они молча постояли вместе. Затем старая пропойца запахнула свои лохмотья и нетвердым шагом исчезла в темноте. Мгновением позже негр-активист, надвинув поглубже берет, быстро и уверенно откололся от группы. Да, подумала Анита, на этих двоих все случившееся особого впечатления не произвело: это вполне вписывалось в их представления о жизни в городе.

А как насчет ее представлений? Ну, тут все понятно: Анита, сматывайся-ка побыстрее с этого поганого места, хватай такси и дуй домой. Горячая ванна с ароматической солью из Парижа утешит тебя на сегодня. Еще надо будет проверить записи на автоматическом секретаре — вдруг кто-то звонил по поводу работы. Не всякий день тебя показывают по телевизору.

— Я даже не знаю, где мы, — раздался слезливый голос мамаши двух мальчуганов. Те уже зевали во всю глотку. — Пожалуйста, объясните мне, как отсюда добраться до Бруклина?

— Очень просто, — сказал старик. — Садитесь в подземку. Это быстрее и безопаснее всего.

Он заржал, но ответом на его остроумие были лишь несколько улыбок. Внезапно двое чернокожих подростков, все еще держащих свертки, которые им надлежало вручить полдня назад, что-то пробормотав, заспешили прочь.

Старик им крикнул вслед: «Пока, ребята, счастливо!»

Парнишки махнули рукой на прощанье.

— По меньшей мере, экстраординарное приключение.

Театральный критик. Она даже не взглянула на него. Сейчас, наверно, предложит довезти ее на такси, а затем захочет подняться выпить чего-нибудь. Без шансов. Она отвернулась от него, но ледяной порыв буквально пронзил ее насквозь. Ладно, пусть везет, простужаться мне нельзя, больничный лист оплачивать некому.

— У меня есть идея, — это опять старик. Потертая физиономия уже не розовеет, шляпа продавлена. — После всего пережитого вместе было бы просто стыдно вот так сказать друг другу «привет» и…

Одинокий старик, подумала Анита, боится помереть без утешителей у одра. Она взглянула на лица вокруг и подумала: «А ведь завтра утром я уже не смогу вспомнить ни одной из этих физиономий».

— …встречаться, скажем, раз в год, даже раз в полгода…

Она двинулась в сторону Кэнел-стрит. На углу ее нагнал театральный критик. Он просто излучал приветливость.

— Поезд ушел, — сказала Анита. Раскалывая каблуками безмолвие улицы, она пошла к набережной.

Том Берри

Главный врач хирургического отделения сопровождал каталку, на которой везли Тома Берри, вплоть до палаты и остался возле кровати, куда сестра и санитар уложили раненого.

— Где я? — спросил Берри.

— В больнице. Я вытащил из вас две пули.

Том хотел спросить не то, но язык поворачивался с трудом.

— Как у меня дела?

— Все хорошо, — сказал доктор, — мы выпустили бюллетень, в котором ваше состояние характеризуется как удовлетворительное.

— Бюллетень? Значит, помираю?

— Ничего подобного. Средства информации хотят знать о вашем состоянии. Вы в хорошей форме. — Хирург выглянул в окно. — Прекрасный вид. Окна выходят в парк Стивезанта.

Берри оглядел себя. Рука была забинтована от плеча до локтя, грудь плотно завязана.

— А почему не болит? — спросил он.

— Обезболивание. Потом почувствуете, не беспокойтесь. — Доктор завистливо добавил: — Мой кабинет в четверть этой палаты, и окна — на кирпичную стену. Причем ободранную.

Берри осторожно ощупал повязки.

— Мне что, попали в живот?

— Считайте, что вам никуда не попали. Пуля прошла в миллиметре от всех важнейших органов. Героям везет. Я к вам еще зайду. Дивный вид, сам бы лежал.

Доктор ушел. Интересно, соврал хирург или нет? Они никогда вам не скажут, зачем вам знать, что вас ждет. Вас не касается — жить вам или умереть. Он попытался раздуть в себе праведный огонь негодования, но почувствовал, что еще слишком слаб для этого. Прикрыв глаза, Том задремал.

Разбудили его голоса. На него смотрели трое. Один был хирург. Двух других он узнал по фотографиям — его честь мэр и комиссар полиции. Он догадался о причине их появления, но сдержался, демонстрируя удивление и скромность. По словам хирурга, он ведь герой.

— Думаю, он проснулся, — сказал хирург.

Мэр улыбнулся. Он был облачен в толстое пальто, мохеровое кашне и каракулевую ушанку. Нос у него горел, а губы обветрились. Комиссар тоже улыбнулся, но не очень уверенно. Он просто был неулыбчивым человеком.

— Поздравляю, патрульный… э-э-э… — мэр запнулся.

— Барри, — подсказал комиссар.

— Поздравляю вас, патрульный Барри, — повторил мэр. — Вы совершили героический поступок. От имени жителей нашего города выражаю вам искреннюю благодарность.

Он протянул руку, и Берри не без труда пожал ее. Рука была как лед. Затем он пожал руку комиссара.

— Блестящая работа, Барри, — сказал комиссар. — Управление гордится вами.

Оба выжидающе уставились на него. Ясно. Скромность — украшение героя.

— Спасибо. Мне повезло. На моем месте любой сотрудник сделал бы то же самое.

— Поскорее выздоравливайте, патрульный Барри, — сказал мэр.

Комиссар попытался подмигнуть ему и испортил всю картину. У него это плохо получается, как и улыбка. Но Берри уже чувствовал, что грядет.

— Мы с удовольствием ждем вашего скорейшего возвращения на службу, детектив Барри.

Удивление и скромность, напомнил себе Берри и, потупив глаза, произнес:

— Благодарю вас, сэр, большое спасибо. Я лишь исполнял свой долг…