Роберт Ладлэм – Повестка дня — Икар (страница 62)

— Это невозможно.

— Это не ответ. Перепрыгни через невозможность. Предположи, что случилось невероятное, и он узнал. Так какова, по твоему мнению, будет его реакция? Помни, ведь он ужасно независим.

Сэмюэль Уинтерс поднес руку к подбородку и задумчиво посмотрел в окно, выходящее на улицу. Затем его взгляд переместился на портрет жены.

— Понимаю, — задумчиво промолвил он; неясные образы из прошлого проносились перед ним. — Он будет считать, что им манипулировали коррумпированные элементы. Он будет в гневе.

— И в таком гневе, — настойчиво продолжал Мендель, — как ты думаешь, что он сделает? В такой ситуации, я думаю, на разоблачение нас он все-таки не пойдет. Это было бы похоже на слухи о трехсторонней комиссии, поддерживающей Джимми Картера, потому что Генри Льюис поместил на обложке «Тайм» портрет малоизвестного губернатора Джорджии. В этих слухах было больше правды, чем лжи, но никого это не волновало… Так что сделает Кендрик?

Уинтерс взглянул на своего старого друга, глаза его расширились.

— Бог мой, — тихо сказал он. — Это вызовет в нем чувство отвращения, и он сбежит.

— Ситуация знакомая, Сэмюэль?

— Прошло так много лет… все было по-другому.

— Да не так уж и по-другому. Гораздо лучше, чем сейчас, но не по-другому.

— Я не был у власти.

— Это зависело только от тебя. Блестящий, необыкновенно богатый преподаватель из Колумбийского университета, совета которого спрашивали сменяющие друг друга президенты и чье появление в комитетах Палаты Представителей и Сената изменяло национальную политику… Тебя сватали на губернаторство в Нью-Йорке, буквально вытащили в Олбани, как вдруг за несколько недель до съезда ты узнаешь, что неизвестная политическая организация запланировала твое выдвижение и неизбежные выборы.

— Это был абсолютный шок. Я никогда не слышал ни о ней, ни о них.

— Тем не менее, ты сделал выводы — правильные или нет, не знаю, — что эта молчаливая машина ожидает от тебя выполнения всех распоряжений, и ты исчез, разрушив всю комбинацию.

— Я был взбешен. Это было против всех принципов открытой политической борьбы, за которые я всегда выступал…

— Стремясь к полной независимости, — добавил биржевой маклер. — А что последовало за этим? Вакуум власти, политический хаос, партия находилась в смятении. Продвинулись и взяли власть оппортунисты, на территории от нижнего до верхнего течения Гудзона установились драконовские законы и правила коррумпированная администрация.

— Ты за все это винишь меня, Джекоб?

— Все взаимосвязано, Сэмюэль. Цезарь трижды отказывался от короны, и что из этого получилось?

— Ты хочешь сказать, что Кендрик может отказаться принять предлагаемый ему пост?

— Ты же сделал это. Ты в ярости удалился.

— Потому что неизвестные мне люди вкладывали огромные суммы денег, чтобы продвинуть меня на пост. Почему? Если они действительно были заинтересованы в лучшем правительстве, а не имели каких-то личных интересов, почему они открыто не предложили свои услуги?

— Почему этого не делаем мы сами, Сэмюэль?

Уинтерс жестко посмотрел на Менделя, глаза его были печальны.

— Потому что мы выступаем в роли бога, Джекоб. Мы должны, потому что мы знаем то, чего не знают другие. Мы знаем, что произойдет, если мы не будем продолжать наше дело. Люди великой республики неожиданно получат не президента, а короля, императора всех штатов. Они не понимают, кто находится за спиной короля. Этих шакалов на заднем плане можно разогнать к чертовой матери, только заменив его. Другого пути нет.

— Я понимаю. И поэтому я так осторожен.

— Да, мы должны быть чрезвычайно осторожны и сделать все возможное, чтобы некий Эван Кендрик никогда о нас не узнал. Задача предельно ясна.

— Отнюдь не все так просто, — возразил Мендель. — Он не глуп. Он станет недоумевать, почему на него направлено все внимание. Варак должен быть искусным сценаристом — каждый шаг должен последовательно, логично и неизбежно вести за собой следующий.

— Я тоже недоумевал, — тихо сознался Уинтерс, еще раз взглянув на портрет своей покойной жены. — Дженни мне говорила: «Это слишком просто, Сэм. Любой другой из кожи вон лезет, чтобы о нем написали несколько строк в газете, тебе же посвящают целые передовицы и хвалят за то, что ты, а мы в этом вовсе не уверены, делал». Именно поэтому я начал задавать вопросы и именно так я выяснил, что случилось. Не кто был причиной, а как это произошло.

— И тогда ты удалился.

— Конечно.

— Почему, я действительно хочу знать, почему?

— Ты только что ответил, Джекоб. Я был в ярости.

— Несмотря на все, что ты мог бы сделать.

— Ну, очевидно.

— Справедливо ли будет сказать, Сэмюэль, что тебя не охватила лихорадка завоевать этот кабинет?

— Нет, категорически нет. Достойно это восхищения или нет, но мне никогда и ничего не было нужно завоевывать. Как сказал как-то Аурелий: «К счастью или несчастью, но мне не нужно было полагаться на мою теперешнюю работу, чтобы прокормить себя». Мне кажется, этим все сказано.

— Но лихорадка, Сэмюэль. Лихорадка, которой ты никогда не ощущал, голод, которого ты не испытывал, должны захватить Кендрика. В конце концов, он должен захотеть победить.

— Огонь в желудке, — хмыкнул историк. — Мы все должны были первым делом подумать об этом. Но почему все мы решили, что он непременно ухватится за такую возможность? Боже, мы были глупцами.

— Не «все мы», — запротестовал биржевой маклер, поднимая вверх ладони. — Я не думал об этом до тех пор, пока час назад не вошел в эту комнату. Неожиданно вернулись воспоминания, воспоминания о тебе и твоем… неистовом стремлении к независимости. Из исключительно ценного актива ты превратился в морально рассвирепевший пассив, который ушел со сцены и освободил место для всех грязных политических махинаторов в городе и за его пределами.

— Ты бьешь в цель, Джекоб… Мне нужно было остаться, я понимаю это уже многие годы. Моя жена в приступе гнева как-то назвала меня «добрым дядюшкой». Она, мне кажется, как и ты, была уверена, что я многое мог бы предотвратить.

— Да, мог, Сэмюэль. Гарри Трумэн был прав в том, что руководители формируют историю. Не было бы Соединенных Штатов без Томаса Джефферсона, и не было бы Третьего рейха без Адольфа Гитлера. Но ни один мужчина, ни одна женщина не станет лидером, если они не стремятся к этому. Они должны чувствовать жгучую потребность прийти к власти.

— И ты считаешь, что у Кендрика она отсутствует?

— Подозреваю, что да. То, что я видел на телевизионном экране, и то, что я видел пять дней назад во время слушаний комитета, дает мне основания думать, что это беспечный человек, которому абсолютно все равно, чьими костями он гремит, потому что он чувствует себя морально оскорбленным. Ум — да, мужество — несомненно, даже остроумие и привлекательность — все это, как мы согласились, должно быть присуще идеальному претенденту. Но я также увидел в нем и черту моего друга Сэмюэля Уинтерса, человека, который может в любой момент уйти из системы, потому что в его крови нет той лихорадки, которая побуждает бороться за высшую награду.

— Разве это так плохо, Джекоб? Речь сейчас не обо мне — я никогда не был так важен… Но разве так уж здорово для всех искателей этого поста постоянно болеть подобной лихорадкой?

— О Боже, Сэм, у меня от всего этого уже голова трещит.

— Может, что-нибудь выпьешь? — спросил Уинтерс и, зная ответ своего друга заранее, направился к бару под французским гобеленом на правой стене.

— Спасибо. То, что всегда, пожалуйста.

— Конечно. — Историк молча наполнил два бокала: в один — бурбон, в другой — канадское виски, и то и другое только со льдом. Он вернулся к креслам и протянул бурбон Менделю. — Все в порядке, Джекоб. Думаю, я во всем разобрался.

— Я знаю, что ты можешь готовить выпивку и одновременно думать, — улыбаясь, сказал Мендель и поднял бокал. — Ваше здоровье, сэр.

— Будь здоров, — ответил историк.

— Ну и что ты надумал?

— Каким-то образом лихорадку, о которой ты говоришь, эту потребность завоевать высшую награду, нужно внушить Эвану Кендрику. Без нее ему нельзя доверять, а без него ублюдки Гидеона — оппортунисты и фанатики — выйдут на сцену.

— Полностью с тобой согласен.

Уинтерс отхлебнул виски, глаза его блуждали по гобелену.

— Филипп и рыцари в Кречи были побеждены не только английскими лучниками и длинными мечами уэльсцев. Им пришлось состязаться с тем, что Сен-Симон описал через триста лет как «двор, обескровленный дикой буржуазной коррупцией».

— Твоя эрудиция выше моего понимания, Сэмюэль.

— Как нам привить подобную лихорадку Эвану Кендрику? Крайне важно это сделать. Сейчас я понимаю это очень четко.

— Я думаю, мы начнем с Милоша Варака.

Энни Малкэйи О’Рейли была вне себя. Четыре стандартные телефонные линии в офисе конгрессмена обычно использовались для исходящих звонков; именно этот конгрессмен, как правило, не имел большого количества входящих. Сегодня, однако, было не просто по-другому, сегодня был сумасшедший дом. В течение двадцати четырех часов самому маленькому и отнюдь не перегруженному работой штату на Холме пришлось бешено поработать. Энни даже позвонила двум работающим на картотеке конторским служащим, которые никогда не приходили по понедельникам, и попросила их явиться в офис. Затем она связалась с Филиппом Тобиасом, способным, хотя и безалаберным главным помощником, и потребовала, чтобы он бросил теннисную игру и притащил свою важную задницу в центр, иначе она его прибьет. («Что, черт побери, случилось?» — «Вы не видели вчерашнего Фоксли-шоу?» — «Нет, я плавал на яхте. Зачем оно мне?» — «Показывали его!» — «Что? Этого не должно было быть без моего одобрения!» — «Они, вероятно, позвонили ему домой». — «Сукин сын мне ничего не сказал!» — «Он и мне ничего не сказал, но я увидела его имя в последних выпусках в „Пост“». — «Господи Иисусе! Энни, достаньте мне пленку! Пожалуйста!» — «Только если вы приедете и поможете нам справиться с телефонами, дорогуша». — «Дерьмо собачье!» — «Я леди, а вы дурак. Не разговаривайте со мной таким образом». — «Прошу прощения, прошу прощения, Энни! Пожалуйста. Пленку!»)