Роберт Ладлэм – Повестка дня — Икар (страница 64)

— Продолжайте, сэр, — великодушно разрешил джентльмен, которого коллеги называли «Стэном-мужиком», и широкая улыбка расползлась по его телегеничному лицу.

— О’кей… Очень ценный член моего штата также уверял меня, что некоторые из вас, если не все, убеждены, будто на прошлой неделе я «играл на публику». «Играть на публику». Насколько я понимаю смысл этого выражения, оно означает стремление привлечь к себе внимание, разыгрывая некое мелодраматическое действо со значением или без. Человек занимается лицедейством на трибуне, чтобы приковать к себе внимание толпы, которая за ним наблюдает. Если это определение соответствует действительности, тогда я решительно отвергаю титул «актера на публику», потому что я не ищу ничьего одобрения. Повторяю, мне все равно. — Из кратковременного шока конгрессмен попытался всех вывести, помахав несколько раз поднятыми перед собой ладонями. — Я совершенно искренен, леди и джентльмены. Я не собираюсь оставаться здесь надолго…

— У вас проблемы со здоровьем, сэр? — прокричал молодой парень из дальнего угла комнаты.

— А хотите со мной побороться?

— Я был чемпионом по боксу в университете, сэр, — неожиданно брякнул пышущий здоровьем репортер, чем вызвал насмешливые комментарии толпы. — Простите, сэр, — в смущении сказал он.

— Не извиняйтесь, молодой человек. Если бы у меня был ваш талант, я, вероятно, бросил бы вызов самому главе Пентагона и его коллеге в Кремле, и мы бы все решили старым верным способом. По одному представителю с каждой стороны. Вы только подумайте, скольких людей это могло бы спасти. Целые полки, батальоны… Увы, у меня нет вашего таланта, как нет у меня и проблем со здоровьем.

— Тогда в чем же причина? — спросил известнейший репортер из «Нью-Йорк таймс».

— Весьма польщен тем, что вы здесь, — отозвался Эван, узнав этого человека. — Я представить себе не мог, что достоин занимать ваше время.

— Я думаю, что достойны, да и время мое не настолько ценное. Откуда вы такой смелый, конгрессмен?

— Отвечаю на ваш первый вопрос: просто я не вписываюсь в эту обстановку. Что касается второго вопроса, скажу вам вот что: поскольку я не уверен, что должен остаться здесь, то я имею завидную возможность говорить все, что мне захочется, не заботясь о последствиях, я имею в виду политические последствия.

— Вот это новость! — воскликнул Стэн-мужик, делая запись в своем блокноте. — Итак, ваше заявление, сэр?

— Ну что ж, заявление так заявление… Я думаю, мне необходимо с этим покончить. Как и множеству других людей, мне не нравится то, что я вижу. Я находился за пределами этой страны в течение многих лет и убедился: человеку необходимо время от времени уезжать, чтобы осмыслить, что же на самом деле мы имеем. Все познается в сравнении. Мне казалось, что нынешним правительством как будто не должна управлять финансовая олигархия, тем не менее, похоже, такая появилась. Я не могу указать пальцем на кого-то конкретно, но они уже есть, я знаю это. Так же, как и вы. Они жаждут эскалации, всегда эскалации, указывая при этом на противника, который сам поднялся на вершину своей экономической и технологической лестницы. Где, черт побери, мы остановимся? Они остановятся? Когда мы перестанем являться причиной ночных кошмаров наших детей, потому что все они постоянно слышат об этой проклятой угрозе всеобщего уничтожения? Когда дети перестанут это слышать?.. Или мы будем продолжать подниматься по этому эскалатору, сконструированному в аду, до тех пор, пока исчезнет возможность спуститься, что, впрочем, уже не будет иметь никакого значения, потому что все улицы внизу будут объяты пламенем… Простите меня, я знаю, что огорчу вас, но я только что понял, что не хочу больше отвечать ни на какие вопросы. Я возвращаюсь в горы. — Эван Кендрик соскочил со стола и быстро прошел сквозь ошеломленную толпу к двери своего офиса. Он открыл ее, ускорил шаги и скрылся в коридоре.

— Он не собирается в горы, — прошептал Патрик Ксавьер О’Рейли своей жене. — Этот парень останется здесь, в этом городе.

— Молчи… молчи… — со слезами на глазах прошептала Энни. — Он только что полностью отрезал себя от Холма!

— Может быть, от Холма, девочка, но не от нас. Он только что основательно потряс осиное гнездо. Они все делают деньги, а мы все до безумия перепуганы. Наблюдай за ним, Энни, заботься о нем. Он — тот голос, который мы хотим слышать.

19

Бездумно переставляя ноги, Кендрик бродил по знойным замершим улицам Вашингтона (ворот рубашки расстегнут, куртка перекинута через плечо), не ставя перед собой никакой цели, а просто стараясь прояснить голову. Чаще, чем ему этого хотелось, его останавливали незнакомые люди, мнения которых разделились почти поровну, но все же с небольшим перевесом в его пользу. Он не был уверен, нравится ему это или нет.

— Вы хорошо поработали с этим лживым мерзавцем, сенатор!

— Я не сенатор, я конгрессмен. Ну что ж, спасибо.

— Что вы о себе возомнили, конгрессмен «Как-вас-там»? Стараетесь подловить такого прекрасного преданного американца, как полковник Бэрриш? Проклятый левый педик.

— Не хотите ли купить немного духов? Полковник себе купил.

— Ненавижу духи.

— Эй, парень, я видел твое выступление по телевидению! Тебе не кажется, что этот лысый кретин просто мечтает снова послать нас во Вьетнам в качестве пушечного мяса?

— Ну уж нет, солдат. Пусть сам лезет в мясорубку.

— Если вы умны, это не значит, что вы правы, сэр. И если он был обманут — что следует из его слов — это не значит, что он не был прав. Он — человек, который составляет силу нашей нации, а вы, что совершенно очевидно, нет!

— Мне кажется, я представляю разум, сэр. А в этом тоже сила нашей страны, во всяком случае, мне бы хотелось на это надеяться.

— Я не вижу ничего, что свидетельствовало бы об этом.

— Жаль. Свидетельства есть.

— Спасибо, конгрессмен, за ваши слова — вы выразили мнение многих из нас.

— Почему же вы не говорите об этом сами?

— Я не уверен. Куда ни повернешься, отовсюду услышишь: надо быть крутым. Я сам был крутым, хотя и был страшно напуган. Так уж случилось. Я хотел выжить. Но сейчас обстоятельства изменились. Это не просто люди против людей или пушки против пушек. Это машины, летающие в воздухе и делающие дырки в земле. Вы не можете в них прицелиться, не можете их остановить. Вы можете только ждать. Ждать смерти… Это ужасно!

— Жаль, что вас не было на слушании. Вы изложили бы мои мысли куда лучше, чем я, и с гораздо более впечатляющими аргументами.

Он действительно больше не хотел говорить; он выговорился, и незнакомцы на улицах мешали ему найти уединение, в котором он так нуждался. Он должен был привести свои мысли в порядок, разложить все по полочкам, решить, что делать, и решить быстро. Он принял назначение в комитет Партриджа, так как хотел заработать голос человека, который займет его место, и его помощник Фил Тобиас убедил его, что если он примет предложение Партриджа, это гарантирует ему голос. Но Эвана интересовало, действительно ли он вообще беспокоится по этому поводу.

Нужно признать, что до определенной степени беспокоится, но не из какого-то местного патриотизма. Может ли он сейчас просто закрыть лавочку и удалиться? Он не носил значок моральной чистоты на лацкане своего пиджака, но чувствовал врожденное отвращение к людям, которые взяли на себя определенные обязательства, а затем отказываются от них, так как это создает им личные неудобства. С другой стороны, он вышвырнул мошенников, которые норовили сорвать большой куш в Девятом округе Колорадо и отдать его на съедение волкам. Он сделал то, что хотел сделать. Чего еще могут требовать от него избиратели его округа, отдавшие за него свои голоса? Он пробудил их (по крайней мере, он так думал) и не жалел ни сил, ни денег, чтобы добиться этого.

Не спешить, подумать. Он действительно должен подумать. Наверно, ему придется отложить Колорадо на будущее. Сейчас ему сорок один год, через девятнадцать лет будет шестьдесят. Черт побери, это-то какое имеет значение?.. Это имеет значение… Он направлялся обратно в Юго-Западную Азию, к людям, которых прекрасно знал и знал, как с ними работать, но, подобно Менни, не собирался прожить свои последние годы — если повезет, десятилетие или два — в том же окружении… Менни, Эммануэль Уэйнграсс — гений, олицетворение гениальности, деспот, ренегат, совершенно несносный человек — фактически заменил ему отца. Эван по-настоящему не знал своего отца; тот далекий человек умер при строительстве моста в Непале, когда ему едва исполнилось восемь лет…

— Эй, — завопил какой-то толстяк, который как раз появился из завешенной пологом двери бара на Шестнадцатой улице. — Я только что видел тебя. Ты был в телевизоре, сидел за столом! Это была программа ежедневных новостей. Скукотища! Я не знаю, о чем ты там трепался, но одни бездельники хлопали, а другие тебя поносили. Это был ты!

— Вы, должно быть, ошиблись, — ответил Кендрик, торопливо проходя по тротуару. Боже мой, подумал он, ребята из кабельных новостей уже выпустили в эфир укороченную импровизированную пресс-конференцию. А ведь он оставил свой офис не более чем полтора часа назад. Значит, кто-то очень спешил. Эван знал, что кабельному телевидению постоянно требуется что-то свеженькое, но ведь столько событий происходит в Вашингтоне! Почему он?