Роберт Ладлэм – Повестка дня — Икар (страница 32)

— Потому что я очень богат, а вы — нет. Вы нуждаетесь в деньгах для ваших расточительных… привычек.

— Ты меня оскорбляешь! — заорал наемный убийца, и голос его донесся до рыбаков и докеров, работающих внизу.

— Нет, я просто придерживаюсь фактов. Сколько вы запросите?

Убийца выдохнул дурно пахнущий воздух прямо в лицо Мак-Дональда, опустил нож и втупился в благодетеля.

— Это будет стоить тебе немало. Больше, чем ты когда-либо платил мне.

— Я согласен на разумное повышение суммы, не чрезмерное, заметьте, а разумное. У нас всегда найдется для вас работенка.

— Сегодня в десять часов утра в посольстве состоится пресс-конференция, — прервал его наркоман. — Как всегда, журналисты и телевизионщики будут отобраны в последнюю минуту. Их имена выкрикнут перед самым началом у ворот. К этому времени будь там, а пока сиди у телефона, я звякну тебе в ближайшие два часа.

Тони дал ему свои координаты.

— Ну и сколько же вы хотите? — поинтересовался он.

Опустив нож, убийца назвал цифру в оманских риалах. Сумма была эквивалентной трем тысячам английских фунтов или, округленно, пяти тысячам американских долларов.

— У меня расходы, — неопределенно пояснил он. — Деньги на бочку, иначе я за себя не отвечаю.

— Но ведь это сумасшедшая сумма! — закричал Мак-Дональд.

— Тогда забудь ко мне дорожку.

— Ладно, договорились, — вздохнул англичанин.

Калехла меряла шагами номер отеля; и хотя в свои тридцать два года она была очень умеренна в курении, теперь курила одну сигарету за другой, не отрывая при этом взгляд от телефона. Ни при каких обстоятельствах нельзя было управлять из дворца. Эта связь могла представлять довольно значительную опасность. Черт бы взял этого сукиного сына!

Энтони Мак-Дональд — явно чей-то талантливый агент, имеющий совершенную сеть, но и она теперь не без прикрытия, во многом благодаря подруге по Редклиффу, которая стала женой султана. Ведь благодаря ей, Калехле, познакомился молодой араб с ее лучшей подругой несколько лет назад в Кембридже. Боже мой, как тесен мир! Ее мать, родившаяся в Калифорнии, встретила ее отца — студента из Порт-Саида — в Беркли. Она изучала египтологию, он писал диссертацию по западным цивилизациям. Оба мечтали о научной карьере. Они полюбили друг друга и поженились — блондинка из Калифорнии и смуглокожий египтянин.

С рождением Калехлы ошеломленные родственники с обеих сторон поняли, что для юных родителей есть нечто большее, чем чистота наследственной линии. Барьеры рухнули под напором любви. Четыре пожилых человека — две пары родителей — склонных испытывать отвращение друг к другу, перебросили мостик к чужой культуре, поняли, что цвет кожи не главное, и нашли радость в ребенке, а потом их объединило и многое другое. Они стали неразлучны — банкир с супругой из Сан-Диего и богатый экспортер из Порт-Саида с женой-арабкой.

«Что это я раскисла?» — прикрикнула сама на себя Калехла. Времени думать о прошедшем не было; все решало настоящее. Потом она сообразила, почему мысленный взор ее нырнул в прошлое. Ей было просто необходимо уделить внимание самой себе, вспомнить тех, кого любила, чтобы хоть что-то противопоставить ненависти, царящей повсеместно. Но существовала и вторая, еще более важная, причина. В памяти всплыл тот давнишний ужин; лица, произнесенные слова; и она, восемнадцатилетняя девушка, собравшаяся отправляться в Америку.

— Монархи прошлого делали ужасно мало для поддержания своей чести, — изрек ее отец, когда все домочадцы, включая дедушек и бабушек, собрались за столом в Каире. — Но они понимали нечто, чего наши нынешние лидеры не принимают во внимание, если только они не собираются стать монархами сами.

— Интересные мысли, молодой человек, — заметил банкир из Калифорнии. — Что касается меня, то я против монархии. Республика — это совсем другое дело.

— Ну, ладно, начнем с наших собственных фараонов, вспомним первосвященников Греции, императоров Рима и всех королей и королев Европы и России, которые устраивали браки таким образом, что представители различных наций образовывали единую большую семью. Одно лицо знает другое, встречаясь в самых различных ситуациях: за обеденным столом, на танцах. Они вместе шутили и смеялись. В таких условиях трудно сохранять расовые предубеждения, не правда ли?

Собравшиеся за столом поглядывали друг на друга, улыбались, ласково кивая.

— В этих сферах, однако, сын мой, — вставил экспортер из Порт-Саида, — не всегда все обстоит так гладко. Мне не хотелось бы поучать, но вспомните о войнах, когда брат сражался с братом, сын шел против отца…

— Это так, отец, но все же могло быть намного хуже, если бы не эти браки. Намного хуже. В этом я уверен.

— Не хочу, чтобы меня использовали в качестве политического инструмента, — воскликнула мать Калехлы, смеясь.

— Естественно, моя дорогая, все между вами устроили ваши лукавые родители. Интересно, какую выгоду они извлекли из вашего союза?

— Самую большую, вот эту. Очаровательную леди, мою золотую внучку, — сказал банкир.

— Увы, мой друг, она отправляется в Америку, — отрезал экспортер. — Вот и пропала вся ваша выгода.

— Как ты относишься к этому, дорогая? Настоящее приключение для тебя, правда?

— Но ведь я путешествую не впервые, бабушка. Мы приезжали к тебе и к дедушке. Я бывала в нескольких городах.

— Теперь это будет совсем другое, дорогая. Ты будешь там жить.

Калехла уже не помнила, кто сказал эти слова, но тогда была предсказана одна из самых страшных глав в ее жизни.

— Вот и отлично! Ведь ко мне все так хорошо относятся! Все так любят меня!

И снова сидящие за столом переглянулись. Банкир прервал молчание:

— Кто знает, куда ведет тот или иной путь? Еще будет время, когда ты окажешься нежелательной и нелюбимой, и это тебе будет крайне неприятно.

— В это трудно поверить, дедушка, — удивилась девушка.

Калифорниец бросил короткий взгляд на зятя.

— Да и мне в это трудно поверить. Не забудьте, юная леди: если возникнут трудности, поднимите телефонную трубку, и я вылечу к вам первым же рейсом!

— О дедушка, я не могу представить, что это возможно.

Да, она не лгала: представить такое ей действительно было трудно; но такие времена настали, и только гордость да сила воли помогли ей выжить. «Шварцен Арвиях! Грязный араб!» — таково было ее первое знакомство с ненавистью. Это оказалась не просто слепая, иррациональная ненависть толпы, бегущей по улице, размахивающей плакатами и делающей похабные жесты. Она столкнулась с ненавистью, общаясь с молодыми людьми, которые ей нравились, которые находились вместе с ней в классных комнатах и посещали тот же кафетерий. В этой среде очень высоко ценили личность.

Но как же тяжело было стать личностью ей; она теряла себя, ее не выделяли из общей массы людей, именуемых арабами. Грязными арабами, ненадежными арабами, кровавыми арабами. Араб, араб, араб — она не могла выносить этого больше. После занятий она обычно возвращалась в студенческое общежитие и оставалась там. Но ей все же довелось принимать участие в студенческих вечеринках. Двух раз оказалось более чем достаточно.

Собственно, уже первый случай мог бы переполнить чашу терпения. Она пыталась пройти в комнату для дам. Дорогу ей преградили двое американских студентов-евреев.

— А я думал, что вы, арабы, не пьете! — крикнул подвыпивший молодой человек слева.

— Это личное дело каждого, — парировала она.

— А мне говорили, что ваше племя мочится прямо на пол в своих шалашах! — крикнул второй, глядя на нее со злобой.

— Вас дезинформировали. Мы весьма аккуратны и брезгливы. Вы позволите мне пройти?

— Не сюда, арабка. Неизвестно, что ты оставишь после себя на сиденье унитаза.

Но самое ужасное произошло в конце второго семестра. Она посещала курс, который вел знаменитый еврейский профессор, один из лучших преподавателей. Она добилась в учебе наибольших успехов. В награду ей был подарен экземпляр книги профессора с его автографом. Все сокурсники — и евреи, и неевреи — поздравили ее, но когда она покинула здание, трое в масках из чулков, натянутых на голову, остановили ее на полпути к общежитию.

— Что ты ему сделала? — спросил один из них. — Пригрозила, что взорвешь его дом?

— Или что прирежешь детей острым арабским ножом?

— Да нет же! Она позвонила Арафату.

— Сейчас мы тебя проучим, грязная арабская свинья!

— Если эта книга так много для вас значит, заберите ее!

— Нет, арабка! Можешь теперь оставить ее себе!

Ее изнасиловали.

— Это за Мюнха!

— Это за детей в Голанских кибуцах.

— Это за сестру, которую вы, подонки, убили на побережье Ашдода.

Они не искали сексуального удовлетворения; этим отвратительным действием они хотели унизить и оскорбить ее — арабку.

Она то ползла, то, шатаясь, брела к общежитию.

В это время в ее жизнь вошел очень важный человек. Звали ее Роберта Олдридж, бесценная Бобби Олдридж, борец с предрассудками и догмами, дочь Олдриджей из Новой Англии.

— Подонки! — кричала она, и слышали ее деревья Кембриджа.

— Никогда не говори так, — просила ее юная египтянка. — Ты не понимаешь!

— Не беспокойся, милая! У нас в Бостоне есть выражения и похлеще. Попомнишь мои слова, эти сволочи еще наплачутся.

— Нет, моя дорогая подруга! Я не питаю неприязни к евреям, моя ближайшая, с детских лет, подруга — дочь рабби, с которым дружит мой отец. У меня нет ненависти к евреям. Враги мои будут утверждать обратное, потому что в их представлении я просто грязная арабка. Моим родителям очень не понравилось бы это. Ненависть губительна!