Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 114)
Британцы – народ смешанного происхождения, но поклонение богине негерманского пантеона пользуется среди них наибольшей популярностью. Культ богини объясняет, почему авторская поэзия, сочиняемая по-английски, упорно не желает отказываться от язычества. Библейское представление о непреложном главенстве мужчины над женщиной чуждо британскому уму: все британцы, наделенные умом и вкусом, в любой ситуации общения неизменно придерживаются правила «леди – первые». Рыцарь скорее умрет за королеву, нежели за короля: более того, саморазрушение – признанное свидетельство глубокой страсти:
Британцы бессознательно чают возвращения богинь, если не столь властной богини, как древняя триединая богиня, то, по крайней мере, присутствия богини, которое позволило бы смягчить характер исключительно мужской по своему составу христианской Троицы. Мужская Троица все более противоречит британской социальной системе, в которой женщина, получившая ныне право владеть собственностью и голосовать, почти вернула себе положение, которое она занимала до пуританской революции. Разумеется, Троица, представляющая исключительно мужское начало, существовала задолго до пуританской революции, но воспринималась как богословская концепция и не притязала на вторжение в души британцев: как уже было показано, Царица Небесная, окруженная святыми девами и женами, между эпохой Крестовых походов и гражданской войной властвовала над воображением британцев куда прочнее, нежели Отец или Сын. Одним из следствий разрыва Генриха VIII с Римом явилось то поклонение, которого впоследствии, взойдя на престол и став главой Англиканской церкви, удостоилась в народе его дочь королева Елизавета: поэты не только видели в ней музу, но величали ее Фебой, Виргинией, Глорианой, тем самым отождествляя ее с богиней Луны, а необычайная любовь, которую она снискала у своих подданных, не в последнюю очередь объясняется этим культом.
Временное восстановление в правах бога-громовержца и наделение его исключительными религиозными прерогативами во времена Английской республики – чрезвычайно важное событие в новой истории Британии. Причина этих изменений кроется в религиозном брожении, вызванном Библией короля Якова в сознании буржуазии крупных городов и некоторых местностей Шотландии и Англии, население которых имело самую слабую примесь кельтской крови. Первая гражданская война в значительной мере явилась противостоянием рыцарской аристократии и ее приверженцев, с одной стороны, и не разделявших рыцарские ценности буржуазии и поддержавших ее ремесленников – с другой. Англосаксонский и датский по своему происхождению юго-восток неизменно поддерживал республиканский парламент, тогда как кельтский по своему происхождению северо-запад сохранил верность королю. Поэтому совершенно не удивляет тот факт, что в битве при Нейсби, решившей исход войны, солдаты парламентской армии бросались на противника с кличем «Бог нам прибежище и сила!»[495], а роялисты – с возгласом «За королеву Марию!». Королева Мария была католичкой, а ее имя вызывало в памяти Царицу Небесную, Царицу Любви. Бог-громовержец тогда одержал победу и выместил свой гнев не только на Деве Марии и ее святых, не только на Деве Мэриан и ее веселых майских спутниках, но и на триединой богине, культ которой все еще продолжал тайное существование во многих уголках Британских островов, переродившись в ведьмовские шабаши. Однако торжество его оказалось недолговечным, ибо он сверг с престола главного наместника на земле – короля[496]. Поэтому он был ненадолго смещен во время Реставрации, а когда вернулся в 1688 г., его наместником на земле оказался король-протестант, а его громогласной ярости, громам и молниям был положен предел. Он еще раз обрел могущество во время религиозного возрождения, движимого восторженностью среднего класса и сопровождавшего промышленную революцию, но вновь утратил власть в начале нашего века.
Елизавета была последней королевой, сыгравшей роль музы. Королева Виктория, подобно королеве Анне, предпочитала роль богини войны, вдохновляющей войска, и успешно заменила в этом качестве бога-громовержца. В годы правления ее внука солдаты Восемьдесят восьмого Карнатакского полка индийской армии все еще пели:
Однако Виктория ожидала, что англичанки будут почитать своих мужей, подобно тому как она почитала своего рано умершего супруга, и не обнаруживала никакой склонности к женскому кокетству, интереса к любовной лирике и учености, без которых королева не может превратиться в музу поэтов. И королева Анна, и королева Виктория дали имя хорошо известным периодам английской поэзии, но с первой ассоциируется воцарение в стихах бесстрастной величественности и благопристойности, а со второй – торжество дидактического начала и вычурного украшательства.
Любовь британцев к королевам, по-видимому, основана не только на расхожем мнении, что «никогда Британия не достигает такого расцвета, как в правление женщин». В основе ее лежит и неискоренимая вера в то, что их страна – Мать, а не Отец своим детям (греки классической эпохи отмечали подобную особенность мировоззрения критян) и что главное назначение короля – быть супругом королевы, но не править.
Из таких опасений, убеждений или наваждений в конечном счете и рождается любая религия, мифология и поэзия, и потому их нельзя искоренить огнем и мечом или преподаванием наук.
Глава двадцать третья
Фантастические животные
С точки зрения индийских мистиков, для того чтобы достичь наивысшего религиозного просветления, нужно сначала отринуть все плотские желания, включая желание жить. Однако это абсолютно неприменимо к поэзии, ибо поэзия укоренена в любви, любовь – в желании, а желание – в надежде, что жизнь будет продолжаться. Однако, чтобы достичь наивысшего поэтического просветления, следует сначала избавиться от немалого интеллектуального «багажа», от догматизма и доктринерства. Принадлежность к политической партии, к религиозной секте или к литературной школе искажает поэтическое мировосприятие, словно бы вторгаясь в облике чуждой стихии в пределы магического круга, который поэт очертил рябиновым, ореховым или ивовым прутиком, дабы уединиться для совершения поэтического акта. Любой ценой он должен добиться социальной и духовной независимости, научиться мыслить не только в рациональных категориях, но и в категориях мифа и никогда не удивляться, обнаруживая в магическом круге загадочных зверей, коих невозможно вообразить на страницах учебника по зоологии. Их нужно не пугаться, а вопрошать.
Если, например, поэту явилась Химера («коза»), он узнает в ней по голове льва, телу козы и змеиному хвосту карийскую календарную тварь, некий вариант крылатой козы, верхом на которой, согласно Клименту Александрийскому, Зевс вознесся на небеса. Химера была дочерью Тифона, бога разрушительных бурь, и Ехидны, зимней богини-змеи; хетты заимствовали ее у карийцев и установили ее резное изображение в храме Каркемиша на Евфрате. Кербер, сука, которую принято ошибочно именовать псом, также может переступить границу магического круга и также напоминает Химеру тремя головами – львиной, рысьей и свиной. Рысь – осеннее животное, очевидно упоминаемое Гвионом в «Песне о конях» («Can y Meirch», «Кан и Марх»), хотя не исключено, что он имеет в виду кошку Палуг, Деметру-кошку острова Англси: «Я был кошкой с пятнистой головой, что примостилась в развилке дерева».
Поэта может озадачить появление единорога. Однако единорог, как его описывает Плиний и как он запечатлен в королевском гербе Великобритании (за исключением того, что на гербе он с прямым белым витым рогом), вполне подходит на роль календарного животного: он олицетворяет солярный год с пятью временами, соответствующий алфавиту Бойбел-Лот. Рог единорога указывает на «собачьи дни» и представляет собой символ власти: «А мой рог Ты возносишь, как рог единорога»[498]. Рог его знаменует начало времени года под буквой Е, подобно тому как голова оленя означает время года под буквой I, в начале которого, в октябре, в Риме приносили в жертву коня. Ноги слона символизируют сезон О, когда земля набирает полную силу, а хвост льва («Ura», «Ура») – время года U. Вероятно, эта рогатая тварь изначально представала в облике носорога, самого страшного зверя в мире («Кто Тома-носорога разозлит, тому сам черт не брат, на это и пантера не решится…»[499]), однако, поскольку раздобыть рог единорога было невероятно трудно, торговцы-мошенники во времена Плиния выдавали за него длинный изогнутый черный рог сернобыка орикса. Плиний, подобно большинству римлян не любивший фантастических животных и не доверявший им, но упоминавший единорога среди реально существующих зверей, вероятно, видел такой рог псевдоединорога. Однако в Британии в качестве рога единорога получил распространение бивень нарвала: причиной тому стал его белый цвет, исключительная твердость, опоясывающие его спиральные кольца – символ бессмертия, а также то, что бог Года, какое бы имя он ни носил, неизменно выходил из моря. Как говорит Гвион в поэме «Союз врагов» («Angar Cyvyndawd», «Ангар Кивиндод»): «Из глубин восстал он во плоти». Соответственно нарвала именуют «морским единорогом». Тем не менее некоторые британские мифографы, например Томас Бормен[500], приняли точку зрения Плиния. Бормен писал: «Рог его тверд, как железо, и прочен, как напильник, он витой, как пламенный меч[501], совершенно прям, остер и весь черен, кроме самого кончика». Интересная разновидность единорога – единорог-онагр (дикий осел), который, по мнению Геродота, существовал на самом деле. Онагр посвящен Сету, зенитом его времени года, одного из пяти, считается середина лета, и, таким образом, «рог его вознесен». Однако не следует забывать, что историк V в. до н. э. Ктесий – первый грек, писавший о единороге, – изображает в своей книге «Об Индии» его рог как трехцветный, бело-красно-черный. Это цвета триединой богини Луны, как было показано в приведенной в конце четвертой главы загадке из энциклопедии Су́да о телке цвета шелковицы, а именно ей подвластен бог Года.