Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 113)
Из ее последующих показаний становится ясно, что ведьмы не перевоплощались, они лишь подражали поведению животных и птиц, а стихи позволяют предположить, что ведьмы исполняли некую пантомиму. Теперь я понял, что Энн Бейтс показала своего рода «сольный номер», поочередно изображая жертву и преследователя, а дьявол удовольствовался аплодисментами. Возможно, череда этих образов была основана на сезонных символах: зайца и борзой, лосося и выдры, пчелы и ласточки, мыши и кошки – и унаследована от более древней формы погони, когда кошка-Деметра преследовала и в конце концов душила мышь-Сминфея на гумне, во время веяния зерна. Песню нетрудно восстановить целиком в ее исходном виде[489].
Существует и некая промежуточная разновидность мифа о двух волшебниках, цитируемая, в частности, Диодором Сицилийским, Каллимахом в «Гимне Артемиде» и мифографом II в. н. э. Антонином Либералом в его «Метаморфозах»[490]; действие этого мифа у разных авторов происходит в разных местностях. Миф сводится к тому, что богиня Артемида, она же Алфея, Диктинна, Бритомартис, Атаргатис, подвергается преследованию влюбленного бога, пытается спастись от него и в конце концов принимает облик рыбы. Преследователь у Каллимаха – царь Крита Минос, преследуемая жертва – целомудренная Бритомартис, а погоня длится девять месяцев, от начала сезона дождей до веяния зерна. Назначение мифа – объяснить, почему в Ашкелоне, Фигалии, Крабосе, на островах Эгина и Кефалления, на горе Диктинней на Крите и во многих других местностях статуя богини установлена с рыбьим хвостом, а также найти оправдание местным адептам ее культа, сохранившим верность своим доэллинским обычаям и брачным нравам. Значительную роль в этом мифе играют рыбаки: «Диктинна» означает «сеть», а рыбаки известны своим упрямым консерватизмом в вопросах веры. Согласно Афинею, в филистимской версии мифа, действие которого перенесено в Ашкелон, богиня носит имя Деркето, а домогается ее некий Мокс, или Мопс: возможно, это Мосх, предок племени царя Мидаса, который разбил войска хеттов. Созвучна этому мифу и легенда о неудачной попытке Аполлона овладеть нимфой Дафной.
Как ни странно, любовные домогательства лежат и в основе родившейся в городе Ковентри легенде о леди Годиве. Ключ к ее разгадке – в откидном стуле на хорах местного собора. Его украшает гротескное, типичное для средневековой английский резьбы по дереву изображение того, что путеводители именуют «эмблемой распутства», то есть длинноволосой женщины, окутанной сетью, боком сидящей на козле и предшествуемой зайцем. Гастер в историях иудейского Таргума[491], собранных по всей Европе, приводит предание о женщине, которая, когда ее царственный возлюбленный вознамерился ее испытать, а именно велел «явиться к нему не обнаженной и не одетой, не пешком и не на лошади, не посуху и не по морю, не с дарами и не без даров», явилась закутанной в сеть, верхом на козле, волоча одну ногу по земле и выпустив у него на глазах из-за пазухи зайца. Ту же самую историю с небольшими изменениями в конце XII в. приводит Саксон Грамматик в «Деяниях данов». Аслауг, последняя из Вольсунгов, дочь Брюнхильд от Сигурда, жила на ферме Спангерейд в Норвегии, выдавая себя за кухонную прислугу-замарашку по прозвищу Краке («Ворон»). Но, невзирая и на такое ее обличье, свита героя Рагнара Кожаные Штаны столь пленилась ее красотой, что он решил взять ее в жены. Желая испытать ее ум, он приказал явиться к нему не пешком и не верхом, не обнаженной и не одетой, не постясь и не пируя, не со спутниками и не в одиночестве. Она приехала на козле, волоча одну ногу по земле, окутанная только собственными волосами и рыбачьей сетью, прижимая к устам луковицу, сопровождаемая одной лишь борзой.
Если соединить обе истории, так чтобы возник один визуальный образ, то «воплощение распутства» предстанет нам темноликой, с длинными волосами, над головой ее летит ворон, перед нею бежит заяц, ее сопровождает охотничья собака, к устам она подносит некий плод, вместо одежды на ней – рыбачья сеть, сама она верхом на козле. Теперь в ней нетрудно узнать Майскую Деву, ипостась богини любви и смерти Фрейи, она же Фригг, она же Хольда, Хельд, Хильда, Года или Остара. В неолитическую эпоху, а может быть, в начале бронзового века она пришла на Север из Средиземноморья, где ей поклонялись под именем Диктинны (вспомним о ее сети), Эгеи (вспомним о ее козле), Корониды (над ее головой летит ворон), а также Реи, Бритомартис, Артемиды и так далее, и принесла с собой «танец в лабиринте».
Плод, который она прижимает к устам, – это, возможно, яблоко бессмертия, а ворон символизирует смерть и пророчество: ворона-провидца одолжил у Фрейи Один, подобно тому как Бран одолжил ворона у богини Дану, а Аполлон – у Афины. Богиню стали почитать в Британии под именами Рианнон, Арианрод, Керридвен, Блодуэд, Дану или Анна задолго до того, как саксы, англы и даны принесли с собой очень похожий культ. Хильда царствовала на Млечном Пути, как и Рея Критская и Блодуэд (Олуэн) Британская, которым был посвящен козел. А на праздновании Майского дня на Брокене козла приносили ей в жертву. В облике Хольды она ездила на козле в сопровождении своры из двадцати четырех охотничьих собак – своих дочерей, символизирующих двадцать четыре часа Майского дня, и иногда изображалась черно-белой, что долженствовало свидетельствовать о ее амбивалентном характере: она была одновременно черной Матерью-Землей и истощенной уродливой Смертью – Хольдой и Хель. В ипостаси богини саксов Остары, в честь которой была названа Пасха (Easter), она председательствовала на шабаше Майского дня, когда ей приносили в жертву козла. Ее священным животным был заяц: он до сих пор откладывает пасхальные яйца (Easter eggs). Козел призван магически обеспечить плодовитость скота, заяц – удачную охоту, сеть – обильный улов, длинные волосы – хороший урожай.
Майский козел, как явствует из английских ведьмовских обрядов и шведского театрализованного майского действа «Бюккервизе», соединялся с богиней, был приносим в жертву и снова воскресал. Иными словами, жрица публично совокуплялась с «царем одного года», облаченным в козьи шкуры, а затем его либо убивали и он возрождался в облике своего преемника, либо вместо него приносили в жертву козла, а его царствование продолжалось. Эти обряды плодородия послужили основой для малых элевсинских мистерий с чрезвычайно сложным философским содержанием. Малые элевсинские мистерии совершались в феврале и представляли брак Диониса Козьего и богини Тионы (Фионы), «Неистовой Царицы», его гибель и воскрешение[492]. В Ковентри богиня явно отправлялась на священную церемонию верхом на возлюбленном, в знак своей власти над ним, подобно Европе, оседлавшей быка-Миноса[493], или Гере, оседлавшей льва.
Заяц, как указывалось в главе шестнадцатой, считался священным животным у пеласгов Греции и в Британии, поскольку он проворен, плодовит и без стеснения совокупляется у всех на глазах. В связи с этим мне следовало бы упомянуть также, что древнебританское табу на заячью охоту, за нарушение которого виновного постигала кара – непреодолимая трусость, – первоначально утрачивало силу на один день в году, в Майский день, подобно тому как запрет охотиться на крапивника дозволялось нарушать один день в году – в День святого Стефана. (Боадицея во время битвы с римлянами выпустила зайца, очевидно надеясь, что они пронзят его мечами и оттого утратят мужество.)
Ритуальная охота на зайца приурочивалась к Майскому дню. Вырезанная на откидном стуле в соборе Ковентри «аллегория распутства», достаточно точно изображающая богиню во время майских обрядов, выпускает зайца, которого будут преследовать ее дочери. В народной песне «Если зайцами юнцы…» явно описываются игры Майского дня:
«С ружьями» – интерполяция XVIII в., в исходной версии текст читался «Девы бросятся с борзыми им наперерез». Есть в песне и другие куплеты:
С сетями? Как мы знаем из повести о принце Эльфине и младенце Гвионе, Майский день как нельзя лучше подходил для того, чтобы забросить сети на плотине, а богиня неспроста являлась на шабаш с сетью:
Вот и опять перед нами домогательство и преследование: душа священного царя, окруженного жрицами оргиастического культа, пытается спастись в облике зайца, рыбы или пчелы, но они безжалостно преследуют его и в конце концов настигают, разрывают на куски и пожирают. В одном из вариантов народной песни мужчина из жертвы превращается в преследователя:
История леди Годивы в изложении Роджера Вендоверского, хрониста XIII в. из аббатства Сент-Олбенс, звучит так: незадолго до Нормандского завоевания Британии саксонка леди Годива (Годгифу) умолила своего супруга Леофрика, графа Мерсии, избавить жителей Ковентри от непомерных податей. Он согласился при условии, что она проскачет обнаженной по многолюдному рынку в ярмарочный день; она послушалась, причем ее сопровождали рыцари, ехавшие слева и справа, а из скромности она прикрылась своими длинными волосами так, что из-под волн волос виднелись лишь ее «белоснежные» ноги. Эта легенда, героями которой молва иногда делала также графиню Херефордскую и «короля Иоанна» и в которой речь шла уже не о «непосильных налогах», а о раздаче хлеба и сыра неимущим в городке Сент-Бревелсе в графстве Глостершир, исторически недостоверна, поскольку Ковентри во дни леди Годивы был деревушкой, где ни о податях, ни о ярмарках и слыхом не слыхивали. Однако бесспорно, что в 1040 г. она убедила Леофрика возвести в Ковентри бенедиктинский монастырь и пожертвовать ему земли и имущество. По-видимому, это благочестивое деяние имело интересное продолжение: после Нормандского завоевания монахи-бенедиктинцы превратили местную майскую процессию в честь богини Годы, во время которой всем набожным христианам ранее предписывалось сидеть по домам, в шествие в честь своей высоконравственной благодетельницы, а заодно и придумали о ней морализаторскую историю, опираясь на сочинение Саксона Грамматика. То, что история о леди Годиве – монашеский вымысел, доказывает существование в Сауземе, городке в двенадцати милях к югу от Ковентри, также входившем во владения Леофрика, праздничной процессии, во время которой по улицам проносят две фигуры, белую и черную, богини Хольды и богини Хель, то есть богини любви и богини смерти. Роджер Вендоверский не упоминает о подглядывавшем за Годивой портняжке Томе, но нельзя исключать, что такое предание существовало издавна, а не было домыслено в Средневековье. Описанный обряд в Сент-Бревелсе (как и в Сауземе и в Ковентри) приурочивался к празднику Тела Христова, когда в Йорке и Ковентри неизменно ставились мистерии, и, по легенде, был призван увековечить память о том, как жителей городка избавили от налога на собирание хвороста в близлежащих лесах. Праздник Тела Христова всегда приходится на пятницу, священный день богини, и примерно совпадает с Майским днем. Таким образом, нельзя исключать, что мистерии родились из обрядов Майского дня, Бюккервизе, в честь богини Годы, или Доброй богини, Бона Деа. Если мужчинам было запрещено присутствовать при шествии, как при обрядах в честь римской Доброй богини, Бона Деа, или, если верить Тациту (см. главу сороковую «Германии»), при ежегодном омовении богини германских кельтов Херты после ее возвращения в священную рощу, или при купании греческой Артемиды в лесном озере во дни Актеона, Том, подглядывавший за леди Годивой, мог быть неким реликтом этих запретов.