Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 109)
Третья стадия культурного развития, исключительно патриархальная, вовсе не предполагавшая существования богинь, различима в позднем иудаизме, в иудеохристианстве, исламе и протестантизме. Эта стадия была достигнута в Англии лишь во времена республики[461], поскольку в средневековом католицизме Дева и ее Сын, удостоившиеся тех же обрядов и почестей, что и богиня Луны и ее звездный сын, играли несравненно более важную религиозную роль, нежели бог-отец. (Змей превратился в дьявола, и это вполне уместно, ведь в Евангелии от Матфея (7: 10) Иисус противопоставил рыбу змею, а Его последователи символически представляли в облике рыбы Его самого). Валлийцы поклонялись Деве и ее Сыну на пятьдесят лет дольше англичан; жители Ирландской Республики поклоняются до сих пор. Эта патриархальная стадия культурного развития оказалась неблагоприятной для поэзии. При всей восторженности и велеречивости, характерной для славословий в честь солярных богов, гимны, превозносящие бога-громовержца, даже великолепный «Гимн богу-отцу» Скелтона, – стихи неудачные, поскольку тот, кто наделяет бога неограниченной и непререкаемой властью, предательски нарушает клятву верности музе. Бог-громовержец обрел репутацию далеко не бездарного законника, логика, оратора и даже прозаика с недурным стилем, но никогда не был поэтом и не имел представления о том, что такое истинная поэзия, ибо отринул покровительство Матери.
В Греции, впервые подчинившись богу-громовержцу и став его супругой, владычица Луна передала власть над поэзией своей так называемой дочери, триединой музе, и, по мнению греков, ни одно стихотворение не могло рассчитывать на счастливую будущность, если оно не открывалось призывом к музе и мольбой о даровании вдохновения. Так, древняя баллада «Гнев Ахиллеса», вступление к «Илиаде» Гомера, начинается словами «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»[462]. Ахилл именуется в балладе «Пелеевым сыном», а не «сыном Фетиды», и это доказывает, что патриархальная система уже утвердилась в Греции, хотя тотемное сообщество продолжало существовать для удобства социума, ведь Ахилл был священным царем фессалийских мирмидонян, очевидно клана Муравья, почитавшего богиню в образе вертишейки. Однако богиня, призываемая Гомером, – явно триединая муза, а не одна из упомянутых в не столь древнем фрагменте «Илиады» девяти музочек, которых Аполлон низвел с Геликона и привел на Парнас, согласно гимну «К Аполлону Пифийскому»[463], отняв у местной богини Земли ее святилище в Дельфах, «пуп земли». Аполлон («Разрушающий» или «Отвращающий») в те времена считался братом-близнецом богини-дочери Артемиды; они изображались как дети бога-громовержца, рожденные на острове Ортигия (острове Перепелов) неподалеку от Делоса, богиней Лето Гиперборейской, дочерью Фебы и Коя («Лунного Света и Посвящения»).
Здесь мифы начинают путаться, поскольку Лето, недавно появившаяся на Делосе, поначалу не была признана местной триединой богиней, а имя сестры-близнеца Аполлона Артемиды в Греции первоначально носила сама триединая богиня. Возможно, «Артемида» означает «подательница воды», от «ard-» и «themis». Можно предположить, что Аполлон пытался упрочить свое положение, убедив сестру заимствовать знаки и эпитеты ее предшественницы: сам он принял знаки и эпитеты «Отвращающего» или «Разрушающего» бога пеласгов и в одной своей ипостаси (как свидетельствует его эпитет Сминфей) стал критским Мышиным демоном. Затем Аполлон и Артемида сообща переняли у триединой богини (в данном случае у своей матери Лето) власть над поэзией, однако Артемида вскоре утратила статус покровительницы искусства, уравнивавший ее с Аполлоном, хотя по-прежнему продолжала почитаться как богиня заклинаний. В конце концов она стала наделять силой одни лишь проклятия. Поэтому Татиан в «Слове к эллинам» говорит: «Артемида – отравительница, Аполлон – целитель». В Ирландии сходным образом бог Огма затмил богиню Бригиту. Кормак в «Глоссарии» счел нужным так пояснить, кто же она: «Бригита, дочь Дагды, поэтесса, то есть богиня, почитаемая поэтами, ибо дарует им свое высокое и блестящее покровительство». В ее честь оллам носил золотую ветвь со звенящими колокольчиками, когда покидал пределы Ирландии.
Около VIII в. до н. э. триада муз под влиянием фракийско-македонской культуры была расширена до трех триад, и муз стало девять. Здесь уместно вспомнить о девяти жрицах оргиастического культа богини на острове Иль-де-Сен в Западной Бретани и о девяти девах в поэме «Сокровища Аннуна» («Preiddeu Annwn»), своим дыханием согревающих котел Керридвен. Девятиединая муза лучше выражала универсальность власти богини, нежели триединая. Однако жрецы Аполлона, ведавшие греческой литературой классического периода, вскоре стали использовать ее метаморфозу как средство ослабить ее власть, приписав каждой музе «узковедомственные» обязанности. Гесиод пишет о девяти дочерях Зевса, под покровительством Аполлона получивших следующие имена и сферы ответственности:
Эпическая поэзия – Каллиопа,
История – Клио,
Лирическая поэзия – Евтерпа,
Трагедия – Мельпомена,
Танцы и хороводы – Терпсихора,
Эротическая поэзия и пантомима – Эрато,
Священная поэзия – Полигимния,
Астрономия – Урания,
Комедия – Талия.
Имя Каллиопа («Прекрасный лик») носила изначальная муза в ипостаси полной луны. Кроме нее, в древнюю триаду входили Эрато («Возлюбленная») и Урания («Небесная»). Впервые Эрато упоминается в греческих мифах как царица дуба, с которой сочетался браком Аркад; он дал имя Аркадии и был сыном медведицы Каллисто и отцом Афиданта. Остальные имена, очевидно, отсылают к искусствам, которыми ведали музы. Следует отметить, что хотя культ муз по-прежнему носил оргиастический характер, главная сфера их деятельности – наложение проклятий и исцеление посредством колдовских заклинаний – была отнята у них в период воцарения олимпийских божеств. Она перешла к Аполлону и его заместителю, богу врачевания Асклепию.
Однако Аполлон, хотя и почитался как бог поэзии и предводитель муз, все-таки не притязал на роль вдохновителя стихов: по-прежнему бытовало мнение, что вдохновение дарует муза или музы. Изначально он был всего лишь демоном[464], которому его мать-муза ниспосылала поэтическое безумие; теперь же он настаивал, чтобы она, в облике девяти муз, в его честь ниспосылала поэтам вдохновение, но отнюдь не поэтический экстаз. Этих поэтов, если они в роли его служителей сумели доказать свою верность и усердие, он вознаграждал лавровым венком, по-гречески «дафной» («daphne»). Связь поэзии с лавром обусловливается отнюдь не только тем, что лавр – вечнозеленое растение и потому может служить эмблемой бессмертия; лавр также содержит опьяняющие вещества. Участницы празднеств в честь триединой богини в Темпейской долине жевали листья лавра, чтобы испытать приступ поэтического и эротического безумия, подобно тому как вакханки жевали побеги плюща. Слово «daphne», возможно, представляет собой сокращенный вариант прилагательного «daphoine», «кровавая», эпитета богини, а когда Аполлон захватил Дельфийский оракул, жрица-пифия, по-прежнему вещавшая в святилище, научилась жевать листья лавра для достижения вдохновенного транса. Лавр стал священным растением Аполлона (в легендарном преследовании Аполлоном нимфы Дафны запечатлен захват Аполлоном святилища богини в Темпе, возле горы Олимп), однако отныне он был богом разума и провозгласил девиз «Во всем соблюдай меру», а посвященные его культа, сплошь мужчины, носили лавровые венки, но не опьянялись листьями лавра. Эмпедоклу, полубожественному преемнику Пифагора, опьянение лавром внушало не меньший ужас, нежели вкушение бобов. Поэзия как совокупность магических практик неудержимо клонилась к закату.
Римляне, завоевав Грецию, принесли Аполлона с собой в Италию. Они были воинственным народом, стыдились собственной грубой и примитивной поэзии, но некоторые из них серьезно занялись греческими стихами, повышая уровень своего образования и совершенствуясь в искусстве политической риторики, необходимом для сплочения завоеванных земель под властью Рима. Они обучались у греческих софистов и так узнали, что высокая поэзия обладает куда более музыкальной и философичной риторикой, нежели доступно прозе, и что умение слагать «легкие стихи на случай» – достоинство образованного, утонченного патриция. Истинные поэты согласятся, что поэзия – это духовное просветление, которое поэт открывает равным, а не хитроумное средство добиться расположения толпы или развлечь полупьяных гостей на званом обеде, и тотчас вспомнят о Катулле как об одном из немногих, кому удалось выйти за пределы греко-римской поэтической традиции. Причина, возможно, в том, что по рождению он был кельт; в любом случае он обладал бесстрашием, оригинальностью и душевной чуткостью, в принципе совершенно несвойственной римским поэтам. Он был единственным, кто испытывал искреннюю страсть к женщинам, прочие довольствовались воспеванием верности в дружбе или игривого мужеложства. Его современника Вергилия следует читать отнюдь не ради поэтических качеств: их у него просто нет, он не призывает музу. Филологи-классики восхищаются его музыкальными и риторическими ухищрениями, благозвучными перифразами, плавными периодами, однако «Энеида» задумана ослеплять и ошеломлять, а истинные поэты полагают, что следовать примеру Вергилия означает изменить своему предназначению. Они более почитают Катулла, ибо он никогда не призывает их, потомков, рукоплескать проявлениям его бессмертного гения; скорее он видит в них современников и обращается к ним с вопросом: «Вы со мной согласны?» Они могут ощущать некое расположение к изящному стихотворцу Горацию и ценить его намерение избегать слишком сильных чувств и естественного для римлянина тяготения к вульгарности. Однако при всем его остроумии, учтивости и искусном сложении виршей поэтического в нем они увидят не больше, чем, скажем, в Калверли или в Остине Добсоне[465].