Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 110)
Обобщим все, что мы знаем о греческих музах.
Триединая муза, или три музы, или девятиединая муза, или Керридвен, как бы мы ее ни именовали, – изначально Великая богиня, коей подчинены поэзия и сфера колдовских заклинаний. У нее есть сын, одновременно ее возлюбленный и жертва, то есть звездный сын, демон наступающего года. Добиваясь ее благосклонности, он вечно борется со своим наследником и заместителем Пифоном, Змеем Мудрости, демоном убывающего года, своим темным двойником.
Затем ее домогается бог-громовержец (ее бунтующий звездный сын, соблазнившийся восточной патриархальностью), она рожает от него близнецов, мальчика и девочку, называемых в валлийской поэзии Мерддином и Олуэн. Оставаясь богиней колдовских заклинаний, она, однако, уступает богу-громовержцу часть своих полномочий, в первую очередь законодательство и право свидетельствовать при принесении клятв.
Затем она наделяет способностью творить поэтические заклинания своих близнецов, символами которых становятся утренняя звезда и вечерняя звезда, причем девочка олицетворяет ее саму в ипостаси ущерба, а мальчик – возрождающегося звездного сына.
Затем ее ипостаси умножаются, одновременно утрачивая могущество, теперь она – стайка второстепенных богинь, ниспосылающих вдохновение; каждая ведает какой-то одной, узенькой его сферой; всего таких богинь девять, и они всецело подчиняются своему бывшему брату-близнецу.
Наконец, Аполлон, их брат-близнец, провозглашает себя Вечным Солнцем, а девять муз превращаются в его свиту. Он передает их полномочия мужским божествам, которые есть не что иное, как его собственные уменьшенные зеркальные отражения.
(Японская мифология описывает происхождение поэзии из словесного поединка богини Луны и бога Солнца, которые обходили небесный столп, двигаясь в противоположных направлениях. Первой отверзла уста богиня Луны, промолвив стихотворные строки:
Бог Солнца разгневался, оттого что она столь возмутительным образом нарушила правила приличия, заговорив прежде него. Он повелел ей вернуться и вновь двинуться ему навстречу. На сей раз он первым промолвил:
И таковы были первые стихи, когда-либо сочиненные на свете. Иными словами, бог Солнца лишил музу власти над поэзией, притворившись, будто сам породил поэтическое слово, и эта ложь нанесла непоправимый вред японским поэтам.)
Отныне поэзия превращается в академическое поприще и постепенно угасает до тех пор, пока муза не соблаговолит заново утвердиться в своей власти в периоды так называемого романтического возрождения.
В средневековой поэзии Дева Мария однозначно отождествлялась с музой, поскольку именно она хранила котел Керридвен. Д. В. Нэш в своем издании поэм Талиесина отмечает:
«Христианские барды XIII–XIV вв. неоднократно называют саму Деву Марию котлом, или источником, вдохновения, – по-видимому, отчасти потому, что в Средневековье получило распространение каламбурное использование слова „pair“ („котел“), а также производная форма этого слова, образованная в результате палатализации начального согласного и звучавшая как „mair“, что по-валлийски означает также „Мария“. Мария была „Mair“, матерью Христа, мистическим вместилищем Святого Духа, а „Pair“ был котлом, или вместилищем и источником христианского вдохновения. Поэтому Дэвид Бенфрас писал в XIII в.:
В средневековой ирландской поэзии Марию сходным образом однозначно отождествляли с Бригитой, богиней Поэзии, ибо святая Бригита, муза-девственница, была широко известна как Мария Гэльская. Бригита предстает в легендах триединой богиней: богиней Поэзии, богиней Врачевания и богиней Кузнечного Ремесла. В гэльской Шотландии ее символом была Белая Лебедь, там она почиталась под именами Златовласой Невесты, Невесты Белых Холмов, Матери Царя Славы[466]. На Гебридах она покровительствовала роженицам и новорожденным младенцам. Видимо, ее эгейским прототипом была Бризо Делосская, богиня луны, в жертву которой приносили маленькие лодочки, а имя которой греки возводили к глаголу «brizein» («околдовывать»). Как свидетельствуют многочисленные посвятительные надписи, Бригита в римскую эпоху высоко почиталась в Галлии и Британии. В отдельных местностях Британии святая Бригита продолжала восприниматься как муза вплоть до пуританской революции. С призывом исцелить недужных к ней чаще всего обращались, читая заклинания у священных колодцев. Лондонский Брайдвелл, знаменитый женский исправительный дом, некогда был женским монастырем Святой Бригиты[467].
Вот как звучит корнуолльское заклинание, призывающее местную триединую Бригиту:
Это колдовство против ожога от воды или пара. Читающий его опускает девять ежевичных листьев в воду источника, а затем прикладывает их к обожженному месту; чтобы заклинание помогло, следует трижды повторить его над каждым листом. Дело в том, что ежевика посвящена и триединой, и пятиединой богине, поскольку число листьев на одном черенке может достигать от трех до пяти, отчего в Бретани и некоторых областях Уэльса существует строжайшее табу на вкушение ежевики. В этом заклинании богиня явно выступает как властительница времен года: богиня лета приносит пламя, а ее сестры – хлад. Обычно к трем вышеприведенным добавляют рифмующуюся с ними четвертую строку, демонстрируя желание угодить духовенству: «Вознесем хвалу Господу стократ».
Средневековая Бригита делила статус музы с другой Марией, Марией Цыганкой, или Марией Египетской, в честь которой произносили клятву «Marry!» или «Marry Gyp!». Очаровательная Дева в синем плаще и с жемчужным ожерельем была древней языческой морской богиней Мэриан, лишь слегка обманчиво изменившей свой облик, – и одновременно Мэриан[468], Мириам, Мариамной («морским агнцем»), Мирриной, Миртеей, Миррой[469], Марией или Мариной, покровительницей поэтов и влюбленных и гордой матерью Лучника, поражающего стрелами любви. Робин Гуд в балладах неизменно клянется ее именем. Она была смуглолицей, а согласно средневековой «Книге святых» («Book of Saints»), оплатила плавание в Святую землю, где много лет ей предстояло прожить отшельницей в пустыне, отдаваясь команде единственного корабля, который туда ходил. Поэтому, оказавшись на небесах, она проявляла особую снисходительность к плотским грехам.
Бывает, что Мэриан принимает облик русалки, «mermaid», или «merry-maid», как некогда писалось это слово. Традиционное изображение русалки как прекрасной девы с круглым зеркальцем, золотым гребнем и рыбьим хвостом отсылает к «богине Любви, восстающей из вод морских». Над любым посвящаемым в элевсинские мистерии, обязанные своим возникновением пеласгам, совершался обряд инициации: после купания в котле, подобно Ллеу Ллау, он соединялся с одной из ее жриц. Возможно, с круглым зеркальцем, столь же непременным ее атрибутом, сколь и гребень, ее стали изображать после того, как в незапамятные времена какой-то художник принял за зеркальце айву, любовный дар, который Мэриан держала в руке на любых картинах и рисунках. Однако зеркало играло роль и в элевсинских мистериях, где, возможно, символизировало самопознание. Первоначально она держала в руке не гребень, а плектр, которым перебирала струны лиры. Греки нарекли ее Афродитой («Пеннорожденной») и использовали посвященных ей тунца, осетра, морского гребешка и барвинок в качестве афродизиака. Самые знаменитые ее храмы были возведены на морском побережье, и потому нетрудно понять ее символический рыбий хвост. Ее можно отождествить с богиней луны Эвриномой, деревянная статуя которой в Фигалии Аркадской изображала русалку. Повсюду ей были посвящены мирт, мурекс украшенный[470] и мирра, а также пальма, прекрасно растущая на соленых почвах, голубь, хранящий верность в любви, и цвета: белый, зеленый, синий и алый. «Рождение Венеры» Боттичелли – точное иконографическое отражение ее культа. Высокая, золотоволосая, голубоглазая, бледноликая богиня Любви пристает к берегу в раковине морского гребешка, и здесь, в миртовой роще, богиня Земли в ярком наряде спешит окутать ее алым плащом с золотой каймой. В английских стихотворных балладах русалка олицетворяет сладость и горечь любви, а также опасность, которой доверчивые моряки подвергались в чужеземных портах: ее зеркальце и гребень символизируют тщеславие и жестокость.
Первый христианский император Константин официально упразднил культ Марии, однако значительная часть древних ритуалов сохранилась в церкви: например, среди коллиридиан[471], членов арабской секты, которые приносили в жертву Марии в ее святилище те же лепешки и вино, что и некогда Астарте. Кроме того, они возлагали на алтарь Марии благовонное миро, но это уже в большей степени соответствовало общепринятому канону, ведь святой Иероним восхвалял Деву Марию как «Миро Морское», «Stilla Maris». Святой Иероним приводит каламбур, связывая звучание имени Мария с иудейскими словами «marah» («горькая [вода]»)[472] и «mor» (миро), а также напоминая о дарах, принесенных младенцу Иисусу волхвами[473].