Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 89)

– Боюсь, нет.

– Он хорошо понял, что мы, живущие здесь, одновременно и прокляты, как не устает твердить миссис Слейтер, но и избраны. У него ведь были голубые глаза, которые наиболее распространены среди нашей породы…

– Как по мне, ваша порода ничем особо не отличается от всего остального мира.

– У нас есть одна общая черта с монахами. Если снять специфическую одежду, многие монахи будут выглядеть как миссис Слейтер. Простите за парадокс.

В зале теперь было довольно тихо.

– Могу ли я налить вам еще кофе, полковник Адамски?

– Буду только рад.

Она наполнила обе чашки и погрузилась в раздумья.

– Есть ли какие-то пределы? – спросила она некоторое время спустя. – Рубежи? Мне кажется, этот лес – этот конкретный лес, о котором все говорят, – является лишь частью шведского лесного массива.

– Вы правы, – ответил полковник, – время от времени кто-нибудь из наших не возвращается. Люди набредают на такие тропы, каких прежде не видывали, – и никто их больше не видит в мире живых.

– Может, они просто решили покинуть курхаус и сочли это самым простым способом? Я, конечно, могу себе это представить. Я хотела уйти сегодня днем, но это казалось почти невозможным… А теперь вот – рада, что осталась, – добавила она, улыбаясь, и развернула квадратик вощеной бумаги – облатку для сахарного кубика.

Полковник искренне поклонился.

– Они уходят – сказал он, – ибо достигли своего предела. Для мужчин и женщин есть предел, за которым дальнейшие усилия и размышления приводят только к регрессу. И это правда, что большинство мужчин и женщин никогда не отправлялись в Путь – возможно, это им попросту не дано. Для тех, кто действительно отправился в Путь, граница различна в зависимости от личных качеств, подчас – вовсе непредсказуема. До таких границ единицы доходят. Для них, вероятно, при выходе из одного леса открывается вид на новые, прежде невиданные чащобы.

Глаза Маргарет ярко вспыхнули.

– Уверена, вы правы! – воскликнула она. – Я кое-что знаю, уже довольно давно, но все никак не могу подобрать слова…

– Мы все это знаем, – заверил ее полковник. – И все этого боимся. Потому что за нашей границей начинается небытие. Невольно вспоминается итальянская притча о луке: кожура слезает слой за слоем, пока в конце концов ничего не остается – кроме аромата, который задерживается немного дольше. Точно так же мертвые задерживаются с нами на некоторое время – и выветриваются впоследствии, как запах. Можно назвать их уход громким словом нирвана, хотя концепцию нирваны не понял пока ни один европеец. Для меня это подобно моменту войны; моменту, когда, оставшись безо всякого оружия, мне пришлось сражаться голыми руками. Этот момент я не хочу вспоминать, даже когда иду по лесу. Миссис Сойер, солдаты, вопреки всеобщему заблуждению, не сильнейшие из сильнейших. Взгляните на меня – я лишился сна. Я забыл вкус ночных грез – а они, миссис Сойер, очень обманчивы, потому что делают нашу жизнь реальной. Когда у бодрствования вдруг пропадает подпорка из грезы, оно теряет силу и превращается в бред. Но, может быть, мы достаточно поговорили об этой забавной маленькой компании, в которую я угодил? Даже я, один из них, не воображаю, что они – весь мир, а вы лишь посещаете нас – сегодня здесь, а завтра там, как говорится…

– Мне будет жаль уезжать, – честно сказала Маргарет. Она подержала кофейник под углом, а затем подняла крышку. – Кончился. В Англии кофе плохой, но его больше. Я думаю, это тоже весьма символично.

Полковник вежливо рассмеялся.

– Стоит ли мне идти в лес ночью, полковник Адамски? В час, когда все там бродят? Миссис Слейтер строго запретила мне так поступать. Что же посоветуете мне вы?

– Вы, наверное, уже заметили, что у нас нет единой позиции по многим вопросам. Точно так же, как и во всем остальном мире. Точно так же, как в монастыре, если вернуться к этому примеру. Не удивляйтесь! Я учился в церковно-приходской школе и могу заверить вас – монахи так же отличаются друг от друга, как политики или бизнесмены. Позиция миссис Слейтер – это всего лишь ее позиция. Когда я много лет пробыл в Британии вместе с польскими войсками – ожидая и учась, но больше всего ожидая, – я узнал, что сила этой страны – в таких вот женщинах, вдумчивых и сдержанных. Было бы неправильно спорить со столь прекрасным примером своей землячки.

– Но стоит ли мне идти в лес, полковник Адамски?

– Почему бы и нет, миссис Слейтер? Вы спросите у себя – хотите или нет? Из тех, что бродят там, в ночи, очень немногие умеют по-настоящему кусаться; но милую даму вроде вас даже такие беспредельщики не посмеют цапнуть. – Он поерзал на стуле.

– Я вас не задерживаю? – уточнила Маргарет, вспоминая о важном.

– Немного, но мне приятна такая задержка. – Полковник встал, щелкнув каблуками. – Вашему мужу невероятно повезло. Жаль только, что он избрал такую профессию.

– Почему? – искренне удивилась Маргарет.

Полковник развел руками.

– Много шума из ничего. А где шум – там вражда, где вражда – там кровь, где льется кровь – там разрушение и пустота. Замкнутый круг, видите ли. Верите ли, до Гитлера я ни одной по-настоящему шумной дороги в Германии не встречал. Место войны в обществе теперь занимает автомобилизация. Я, солдат, говорю вам, что моя профессия изменила свой облик!.. Но это не те вещи, о которых мне следует рассказывать жене дорожного строителя, которая оказала мне честь выпить со мной кофе после ужина. Я прошу прощения, миссис Сойер. Мне уже пора. – Полковник еще раз едва слышно щелкнул каблуками и поднялся по лестнице, ступая очень бесшумно для такого крупного человека.

Похоже, все, кто хотел уйти, – ушли; вероятнее всего – вообще все, кроме Маргарет, миссис Слейтер и старух Тотал и Эскот. Маргарет осталась сидеть в тихом зале, полном рассеянных волшебных огней – в совокупности не дававших достаточно света для чтения, вздумай тут кто-то почитать. Наконец по лестнице спустился запоздалый ходок. Это была маленькая, стройная девушка, до сего момента носившая белое платье. Теперь на ней было темное одеяние – точный цвет Маргарет разобрать не смогла, – идеально сидевшее на ней. Девушка спустилась по лестнице быстро, никуда при этом не торопясь; там, куда она шла, ее бы все равно дождались. Она выглядела тоньше и загорелее, чем когда-либо: ноги скорее тощие, нежели стройные, груди почти не видно под плотной тканью. Проходя мимо, она впервые взглянула прямо на Маргарет: ее большие голубые глаза, казалось, вспыхнули на долю секунды – но было ли в этой вспышке узнавание, сказать было нельзя. Как бы то ни было, в одно мгновение они поравнялись, а в следующее девушка уже юркнула за дверь террасы – на улицу, где ее тотчас же укрыл и растворил мрак.

Маргарет поняла, что неосознанно встала и теперь смотрит в ночь за стеклянной панелью двери. Она пошла по коридору и последовала за девушкой на террасу. Было на удивление холодно: она забыла разницу в температуре шведского дня и шведской ночи. Позже в этом году, как она поняла, темноты не будет вообще в течение суток – но сейчас тьма была густой, без луны и звезд, густой и очень холодной. Дрожа в вечернем платье – хотя она помнила, что многие другие гости не стали переодеваться в теплые вещи, – Маргарет тем не менее начала свой путь, медленно ступая по темной террасе, стараясь обходить почти невидимые столы и стулья, ориентируясь только по размытой, бледнеющей линии каменного забора слева от нее. Наконец она подошла к ступенькам, которые привели к перекрестку, где не так давно появилась миссис Слейтер. Она с трудом спустилась по ним в своих туфлях на высоком каблуке; шатаясь, направилась к лесу, в который вошла сегодня днем, – к лесу, о котором мнения так сильно разошлись, к лесу, где ее собственный взгляд на мир столь ощутимо изменился… Преобразился вопреки тому, что она явилась лишь как туристка из другой страны – и лишь на период, который рациональнее было бы исчислять минутами, чем часами, днями или годами.

Она прошла сквозь деревья примерно пятьдесят ярдов, а затем остановилась. Даже не дошла до перекрестка, где более широкая тропа разветвлялась на мелкие кроличьи тропки. Она поняла, что если продолжит, то потеряет и этот маленький неопределенный овал чего-то светлого у себя за спиной. Теперь уж не было ни шума из кухни курхауса, ни света, который мог бы быть виден сквозь густую листву. Маргарет подумала, что персонал, возможно, каждую ночь разъезжался куда-нибудь – обслуга могла и хотела спать, а отдыху предаваться не в пример легче без контраста с вездесущей бдительностью.

Холод показался Маргарет самым странным из всего. За несколько минут ее тело так сильно остыло, что она перестала ощущать ночную стужу. Ее будто сковала наросшая наспех глыба льда – обездвижила и освободила от ответственности. Она задалась вопросом, действительно ли, если человека заморозить в глыбе льда, он останется жить – жить во сне, в анабиозе, с глядящими в ничто глазами.

Дрожь и зубовный скрежет унялись; она стояла недвижимо, прислушиваясь – увидеть нельзя было совсем нечего. Непрекращающийся легкий шорох, слышимый днем, все еще доносился до ее ушей. И если днем шумели какие-то дневные животные, теперь на их место, надо думать, пришли ночные – даже более многочисленные, если верить ушам. Разве могли животные издавать один и тот же звук, всегда – с одинаковой громкостью, так, чтобы их было слышно только тем, кто сам не производит лишнего шума? Без оглядки на день и ночь? Затем Маргарет пришло в голову, что это шумит сам лес – чаща, где ничего не спит, даже деревья.