Роберт Брюс Локкарт – Воспоминания британского агента. Русская революция глазами видного дипломата и офицера разведки. 1917–1918 (страница 3)

На страницах местных газет я впервые попробовал себя как журналист и опубликовал очерк. И хотя мои потуги разоблачить торговлю падшими женщинами почти не встретили одобрения, я получил признание редакции и спрос на статьи подобного характера, когда написал передовую статью о недостатках эсперанто. В основном я читал, и читал серьезно. Библиотека среднего плантатора представляла собой разнообразную подборку прозы и поэзии Киплинга, но ее главный костяк в те дни составляли работы Хьюберта Уэльса и Джеймса Блита. Я не знаю, какие авторы заняли их место сейчас, но для меня Хьюберт Уэльс был ни зловещим, ни поучительным. Я взял себе за правило никогда не покупать романы, и пачке серьезной литературы, еженедельно получаемой из Сингапура, я обязан своей нормальной психикой и возможностью избежать тисков восточной троицы: опиума, выпивки и женщин. Эта троица должна была раскинуть надо мной сеть своих соблазнов, но чтение спасло меня от самых худших последствий такого совместного наступления.

Глава 3

Именно юношеская тяга к одиночеству привела меня в конце концов к серьезным неприятностям. Я постоянно досаждал своему дяде просьбами о самостоятельной работе. Наконец, меня послали осваивать новый участок у подножия гор. Это место, которому больше года суждено было быть моим домом, находилось в десяти милях от какого-либо места обитания европейцев. Ни один белый человек там никогда не жил. В деревне, с которой граничил мой участок, находилась резиденция султана, который был отстранен от власти и по этой причине был не слишком дружелюбно настроен по отношению к англичанам. К тому же мой дом, в котором не было веранды, представлял собой очень ветхое сооружение, и хотя он был немного лучше, чем обычный малайский дом, но никак не походил на бунгало европейца ни в каком смысле этого слова. Смертность от малярии, несравнимая с показателями во всем штате, не добавляла привлекательности этому месту. Единственной нитью, связывающей меня с цивилизацией, были велосипед и малаец-полицейский, который жил в двух милях от меня. И все же я был счастлив, как погонщик слонов, получивший нового слона. Днем мое время было полностью занято делами. Я должен был делать что-то из ничего: из джунглей – поместье, строить для себя дом, прокладывать дороги и сточные канавы там, где их не было. Существовали также и более мелкие проблемы, связанные с управлением, которые были для меня источником постоянного интереса и развлечения: малайские подрядчики, у которых было оправдание любому пороку; жены тамилов, среди которых было распространено многомужие на весьма практичной основе – по два дня с каждым из своих троих мужей и отдых по воскресеньям; возмущенный вульямай, который жаловался на то, что рамасами украл у него день; лавочники-китайцы, которые были неуступчивы в сделках с моим завскладом, и четти из Бомбея, которые в день выдачи жалованья окружали моих кули и заключали их в свои ростовщические тиски.

Я управлял этой разношерстной публикой, будучи единственным представителем британской власти. Я вершил правосудие, не испытывая ни страха, ни благосклонности к кому-либо, и если и были жалобы на меня, то они никогда не достигали моих ушей. В течение первых четырех месяцев я был абсолютно беспечен. Много времени я уделял изучению малайского языка, писал короткие рассказы, которые впоследствии заслужили неожиданную похвалу Клемента Шортера и были опубликованы в «Сфере». Я начал писать роман о жизни в Малайе, – увы, он так и не был закончен и вряд ли будет закончен теперь, – и продолжал читать с прилежанием достойным похвалы. Для развлечения у меня были футбол, охота и рыбалка. Я расчистил участок земли, разбил футбольную площадку и посвятил местных деревенских малайцев в премудрости игры в футбол. В восхитительные часы перед заходом солнца я стрелял пунаи, небольших малайских синих голубей, пока они дрались между собой. Я ловил икон харуан, рыбу с шершавой чешуей, которая водится в малайских рисовых прудах, а наживкой вместо долгоножек служили маленькие живые лягушки. Удивительно, но я подружился со свергнутым султаном и особенно с его женой, которая была настоящей правительницей дома султана, иссохшей старой дамой с окрашенными соком бетеля губами и взглядом, который вселил бы ужас в самое смелое сердце. Ходили слухи, что она за свою жизнь совершила все преступления, предусмотренные уголовным кодексом, а также те преступления против бога и людей, которые не были включены в этот список человеческих пороков. Однако она была королевой Викторией в своем округе, и, хотя впоследствии мы с ней стали врагами, я не держу на нее зла.

У своей челяди я заработал совершенно незаслуженную репутацию хорошего стрелка из револьвера. Мое простенькое бунгало кишело крысами, и, когда я ел за столом, они обычно сбегали на пол по круглой балке с крыши, крытой пальмовыми листьями. Тогда мой маленький фокстерьер выгонял их, а я стоял с ротанговой тростью в руке и сбивал крыс вниз, когда они бежали вверх по балке. Таким способом я убил десятки крыс. Но еще лучшей забавой было стрелять в них из револьвера, когда они выползали на выступ стены и сидели там, дерзко уставившись на меня. Такие упражнения, безусловно, улучшили мое умение стрелять. Затем настал великий день, которому суждено было наделить меня в глазах местного населения магическим искусством чародея.

Все поместье, включая мое собственное бунгало, обслуживал большой колодец, круглый и глубокий, с большими трещинами на земляных стенах. Однажды утром, когда я завтракал в одиночестве, снаружи послышалась какая-то дьявольски бессвязная речь. Бормотание множества людей сопровождалось хором женских причитаний. Разозленный, я выскочил наружу, чтобы выяснить причину этой утренней интерлюдии. На земле лежал тамил-кули и стонал. Его окружали двести соотечественников, которые кричали, объясняли что-то и умоляли о чем-то. Группка малайцев и вся моя китайская челядь стояли рядом, давая советы и горя желанием увидеть конец трагедии. Несчастного бедолагу укусила змея. Из фрагментов, рассказанных возбужденной толпой, часто противоречащих друг другу, сложилась целостная картина. В колодце жила огромная кобра. Она устроила себе гнездо в трещине на стенке колодца. Это была самка. Она отложит яйца, и появится молодняк. К колодцу нельзя было подойти. Змея укусила Армагама. Хозяин должен немедленно построить новый колодец. С помощью местного лекаря я вскрыл два крошечных синих следа от укуса, прижег рану, дал мужчине бутылку джина и отправил его в телеге, запряженной волами, в больницу, которая находилась в двенадцати милях. (Он выздоровел!) Затем в сопровождении двух тамильских кенгани и малайца-надсмотрщика я пошел осмотреть колодец. Моя винтовка все еще находилась в Порт-Диксоне, ружье я одолжил районному полицейскому комиссару в Джелебу, и поэтому единственным оружием был револьвер, из которого я стрелял в крыс. У колодца все было спокойно. Тамил-кенгани указал на отверстие, расположенное приблизительно на глубине восьми футов от земли, в котором кобра устроила себе гнездо, а надсмотрщик-малаец длинным бамбуковым шестом стал колотить около входа в него. Затем события стали разворачиваться с кинематографической быстротой. Послышалось предупреждающее шипение. В отверстии показался черный капюшон кобры, возмущенно поднялась разъяренная голова – и мои сопровождающие кинулись врассыпную. Я хорошенько прицелился, выстрелил и тоже отступил. Из колодца донесся шум, потом все стихло. Я прострелил кобре голову. В предсмертных конвульсиях она упала из гнезда в воду. Жертва моего стрелкового искусства была представлена на обозрение публики, которая взирала на нее с благоговейным ужасом. Таким образом я приобрел неоспоримый авторитет.

Это был счастливый случай, потому что ближайшая дорога в Серембан и к цивилизации проходила через китайскую горняцкую деревушку с нехорошей репутацией: там орудовали шайки грабителей. Моего банковского клерка уже задерживали местные головорезы и, оставшись недовольными содержимым его бумажника, отрезали ему палец, так как это был самый удобный способ снять с него кольцо.

Этой опасности я уже больше не подвергался. Даже в этой горняцкой деревушке было хорошо известно, что, во-первых, я могу подстрелить крысу или змею с одного выстрела, во-вторых, я никогда не путешествую без своего револьвера и, в-третьих, я никогда не ношу с собой деньги. Поэтому я мог спокойно разъезжать. Признаюсь, однако, что ничто в жизни не возбуждало меня так сильно, как езда через джунгли на обыкновенном велосипеде посреди ночи. Это испытание, устрашающее и тем не менее завораживающе таинственное, ожидало меня всякий раз, когда я отправлялся в главный город штата и оставался там на ужин. Так как мне нужно было быть в своем поместье до шести часов следующего утра, я обычно пускался в обратный путь где-то в полночь. Между четвертым и десятым столбами – указателями миль я не проезжал ни единого дома и шесть миль ехал, думая о своей бесценной жизни, через лес гигантских деревьев, которые в лунном свете принимали фантастические очертания и отбрасывали причудливые тени на тропинку, по которой я катился. В отдалении, как горы царя Соломона, неясно вырисовывались очертания гор Йелебу, загадочных, близких и все же враждебных. Перед этим неизвестным миром, который обострял мои чувства до такой степени, что я, подобно солдату из сказки, мог приложить ухо к земле и услышать шепот людей в нескольких милях от себя, я испытывал страх, но в нем была какая-то притягательность. Я всегда был рад, когда добирался до дому. Но я никогда не боялся настолько, чтобы не принять приглашение на ужин в Серембане или отказаться от поездки домой через джунгли. Это была хорошая школа перед поездкой в большевистскую Россию. Знание вскоре побеждает страх. Я привык к ночному концерту сов и козодоев. Время от времени я слышал, как рычит тигр. Однажды я чуть не столкнулся с черной пантерой. Но такие эпизоды случались редко, и в конце концов, хоть я так и не поборол до конца мрачное ощущение чего-то зловещего, мои страхи покинули меня.