Роберт Биктимиров – Код Древних: Сахара (страница 3)

В боковом окне — её отражение. Лицо неподвижное, плечи прямые. Сергей знал этот её вид: она слышала эти слова раньше и сейчас проверяла. Сверяла с тем, что держала в голове долгие годы.

— Вечером не вернулся, — продолжал Мустафа. — Ждал до полуночи. Взял машину — насколько позволяли камни. Стрелял в воздух три раза — условный сигнал. Никто не ответил. Вернулся. Утром — снова. Ничего.

— Потом были огни. На вторую ночь. Синеватые. Пульсировали. Я пошёл к ним. Два часа пешком через камни, ночью. Огни пропали. Только камни.

— И запах, — сказал Сергей.

Мустафа посмотрел в зеркало.

— Откуда вы знаете?

— Какой именно?

— Как после молнии рядом. Острый. Металлический. Как будто воздух горел. — Мустафа не ответил сразу. — В отчёт не написал. Решил — скажут, что стресс.

Озон. Запах после сильного разряда — острый, металлический. Что-то там работало. Достаточно мощное.

Отель. Вечер. Анна достала планшет — руки чуть дрожали, когда разблокировала экран. Совсем чуть. Сжала пальцы, разжала.

— Есть ещё кое-что, что я тебе не показала.

Чёрно-белая фотография, плохая, полевая — отсканированная с бумаги. Кусок скалы. На нём — резьба: три концентрических кольца. И на краю кадра, почти обрезанный — ещё один знак. Угловатый. Несимметричный.

Он видел этот знак. В Тибете. В тех рукописях.

— Это из тех же источников.

— Из того же корня, — поправила Анна. — Я несколько месяцев изучала эти знаки. Тибетские тексты — одна из ветвей. Оригинал намного старше. — Она убрала планшет. — Поэтому я и еду. Это часть того же целого.

За окном отеля — нуакшотская ночь: мечеть на соседней улице, одинокий пешеход, свет из магазинчика на углу. Обычный город, у которого нет оснований знать, что в трёхстах километрах к северу что-то пульсирует раз в двенадцать минут уже очень долго.

Сергей сидел.

Вот оно. Вот зачем.

Написал за карьеру несколько историй, которые остались. Не потому что были хорошими — потому что после них что-то сдвигалось. Уже не вставало на место. Знал с первого дня. Просто не называл.

Вернулась Анна. Открыла карту.

— В какое время выезжаем?

— В пять. — Анна начала набрасывать схему маршрута. — Андре прилетает в полночь. К пяти успеет.

Мустафа ел. Сергей подождал, пока Анна уйдёт.

— Второй раз там — когда?

— Через год. Один. Ночью. Огни, синие. Пошёл — пропали. Запах грозы. Без грозы.

— Третий?

— Сейчас. — Поднял взгляд. — Третий должен быть другим.

Глава 4. Андре

Андре Лебланк появился в семь утра у входа в отель — точно в назначенное время, с рюкзаком на плечах и видом человека, который уже проснулся несколько часов назад и успел многое обдумать.

Невысокий, плотный, с бородой с проседью — такой, которая выглядит не как выбор, а как то, что давно перестало быть вопросом. На левом кармане рубашки — аккуратно заштопанная дыра, серыми нитками по синей ткани. Чинит вещи, не выбрасывает.

Говорил по-русски с французским акцентом и интонациями из советских учебников — чуть формально, с паузами там, где носитель не ставит.

— Советские геофизики семидесятых по магнетизму работали лучше всех, коллега, — сказал он, пока они грузили аппаратуру. — Хотел читать в оригинале. Выучил язык.

— Польщён за страну.

— А, вы русский? Анна не предупредила. Интересно.

Первое, что сделал Андре — положил на капот машины маленький чёрный цилиндр в кожаном чехле. Потом поздоровался.

Потом достал из кармана мятый листок — список из восьми пунктов. Начал проверять. Каждый пункт — пальцем. Вслух не считал.

— Контактный вибратор. Прижимаешь к поверхности — передаёт вибрацию прямо в материал. Если там что-то реагирует на определённую частоту — отзовётся.

В машине Андре сразу открыл ноутбук. Работал. Перед тем как сказать что-то важное — закрывал крышку на секунду. Как будто переключал регистр. Потом открывал снова.

Это Сергей заметил быстро. Закрытая крышка — значит, следи.

— Семёнов, 1962. Засекречено. Умер с этим. Внук пришёл три года назад — принёс оригиналы. — Андре не отрывался от экрана. — Его данные и мои. Одно место. Разница — один процент.

— Это означает…

— Что поле не природное. — Коротко. — Больше пока ничего.

Асфальт кончился — начался грунт. Красноватые предгорья, обветренные до плоских вершин.

— Часто бываете в таких местах?

— Три месяца в году — в поле. Иногда четыре. — Пауза. — Обычно три с половиной.

Он провёл большим пальцем по обручальному кольцу — быстро, почти незаметно. Жест, который бывает только один и тот же у человека, давно с ним сжившегося.

— Жена говорит: привыкла. По голосу слышно — нет.

Мустафа притормозил у скалы. Молча достал термосы с чаем. Налил всем — горячий, сладкий, с мятой. Не спрашивая. Это был его язык заботы: делать нужное без слов.

Над горизонтом — тонкий столб пыли. Слабый, вертикальный. Не ветер.

Андре увидел тоже. Мимолётное движение руки — большой палец по кольцу. Он не заметил что сделал.

— Интересно. — Тихо, к себе. Сергей уже понял: у Андре это слово не для восхищения — для беспокойства.

Мустафа поднял взгляд на горизонт. Ничего не сказал. Убрал термосы. Перед тем как завести машину — на секунду положил обе руки на руль и просто держал. Потом завёл.

— Видишь? — тихо, к Мустафе.

— Вижу.

— Едут уверенно. — Он не обернулся. — Не первый раз в этих местах.

К вечеру добрались до края структуры. С земли никаких колец — рельеф начинает меняться, и всё. Камни другие, слоистее. Пологий вал вдали — как будто земля когда-то поднялась и застыла в подъёме.

Свет был другим — тяжёлым, горизонтальным. Закатное солнце красило камни в тёмно-оранжевый, почти красный. Тени от валов уходили далеко на восток, длинные и острые. В этом освещении структура выглядела иначе, чем на спутниковых снимках — не геологической аномалией, а чем-то намеренным. Чем-то, что имеет отношение к тому, кто здесь стоит.

Лагерь разбили быстро. Мустафа разжёг горелку. После захода температура падала с тридцати восьми до двадцати пяти за час.

Ел один Мустафа — основательно, без спешки. Анна — несколько ложек. Андре взял кружку, поставил рядом с ноутбуком, забыл. Через час она остыла нетронутой — его обычный режим в поле.

Ночью Сергей сидел снаружи. Звёзды в пустыне — другие. Нулевая влажность, прозрачная атмосфера. Млечный Путь — как настоящая река — плотная, белая — прямо над головой.

Вышел Андре — сел рядом, не говоря. Достал телефон: на экране блокировки женщина смеётся, осенний парк, жёлтые листья. Несколько секунд — перевернул экраном вниз. Не убрал, оставил рядом.

— Дочь звонила. — Андре держал телефон, не перелистывал. — Спрашивала зачем снова. Я говорю: привычка. Она говорит: знаю.

— И?

— Ничего. Повесила трубку нормально. Это хуже, чем если бы поругались.

Поднял телефон. Ещё раз — женщина смеётся, жёлтые листья. Убрал в карман.