Роберт Биктимиров – Код Древних: Сахара (страница 2)

— Прости, занят. Завтра?

— Конечно. Когда удобно.

Следующие семь дней он не перезванивал. Однажды открыл её имя в телефоне — подержал в руке, убрал в карман. Нечестно — он понимал.

На восьмой день он лежал на мелководье. Вода у берега была тёплой и прозрачной — видно дно, маленькую рыбёшку у водорослей. Над головой — синева без единого облака.

Написал Анне: «Позвони, когда удобно.»

Ответ — через две секунды. Она ждала.

— Три недели назад мне пришёл пакет, — сказала она без предисловий. — Из Нуакшота. Без обратного адреса. Внутри — восемнадцать страниц рукописного текста.

Он ждал.

— Это почерк отца.

Прибой. Горячий песок под ладонями.

— Ты уверена?

— Он писал левой рукой. Наклон вправо. «Д» — почти как печатная. Я выросла, глядя на этот почерк. — Короткая пауза. — Да. Уверена.

— Что там?

— Полевые записи. Показания магнитометра, координаты, зарисовки рельефа. Профессиональный дневник — никакого личного. Данные. — Голос ровный — но Сергей слышал, чего это стоит. — И последняя страница. Чистая. Посередине одно слово, крупно, с нажимом. «Ришат». И под ним — координаты конкретной точки.

Он выдохнул. Волна шла к берегу — он чувствовал её движение спиной ещё до того, как она дошла.

— Его экспедиция исчезла в Мавритании.

— В трёхстах километрах от структуры. Я знала, что в Сахаре. Точный район — нет. До сих пор.

— Кто прислал?

— Почтовое отделение Нуакшота. Наличные. Мужчина средних лет в местной одежде — описание подходит к половине города.

— Ловушка, Анна.

— Может быть.

— И всё равно едешь.

— Это его почерк.

Волна накрыла ноги. Тёплая.

— Пришли сканы.

— Уже отправила. Пока мы говорим.

Восемнадцать страниц. Почерк — мелкий, быстрый, левша с наклоном вправо. Показания приборов, время, координаты. Зарисовки рельефа — быстрые, точные. Последняя страница: «РИШАТ». С нажимом — карандаш продавил бумагу. И под словом — строчка координат.

Сергей запомнил их сразу. Привычка, выработанная в нескольких экспедициях: запоминать на случай, если потеряешь всё остальное.

Он вернулся к дому. Ная сидела на веранде с чаем.

— Едешь, — сказала она.

— Ещё не решил.

— Хорошо.

Следующие шесть дней.

Снимок на экране: три кольца в Сахаре. Геометрия — слишком правильная. Он возвращался к нему по пять раз в день. Это было узнаваемое ощущение — как зубная боль. Не острая. Постоянная.

На четвёртый день Анна прислала голосовое: «Компас давал сильное отклонение. Это последняя запись папы». Он прослушал три раза — не слова искал, интонацию. Её голос держал это двадцать лет. Был ровным.

Ноутбук светился в три ночи. Ная спала за стеной. Он сидел с кружкой, которая давно остыла, и читал технические данные про магнитные аномалии — то, в чём ничего не понимал. Это тоже было знакомо: когда история начинает тебя брать, ты начинаешь читать всё подряд, даже то, что не для тебя.

Написал Анне: «Еду.»

Потом — Нае. Открыл новый чат. Написал: «Уезжаю на несколько дней. Вернусь».

Она ответила через три минуты: «Слоник уже смотрит тебе вслед».

Он улыбнулся. Ная умела это — сказать точно и без давления. Просто — слоник смотрит вслед. Этого было достаточно.

Отправил. Положил телефон экраном вниз.

Ответа не ждал — просто лёг. Ная спала рядом. Он лежал и слушал её дыхание и шум моря за окном.

Анна Ветрова, тридцать семь лет. Отец пропал, когда ей было семнадцать. Двадцать лет ищет. Знает: он там.

Он лежал и думал. Он написал десятки репортажей о людях, которые что-то ищут. Геологи, криминалисты, родственники пропавших. Научился отличать: у одних — надежда, которая уменьшается с каждым годом. У других — знание, которое не зависит от результата. Анна — вторые. Это был очень редкий тип. И очень дорогой тип, потому что у таких людей нет запасного варианта.

Ная спала рядом. Её дыхание было ровным и спокойным — как всегда. Она умела спать так, как будто мир вокруг не имеет ничего против.

Глава 3. Нуакшот

Мавритания встретила жарой — прямой, без предупреждения, без времени привыкнуть.

Не тайская влажная духота. Там воздух был как горячее полотенце — давил, но дышал. Здесь — как раскалённый металл. Сухой, острый, мгновенно вытягивающий влагу из кожи. Сергей вышел на трап и остановился: небо белёсое, выцветшее — не синее, а как будто солнце выжгло из него цвет ещё в апреле. Асфальт у горизонта дрожал. Ноздри — мгновенная сухость, пыль, что-то горькое и минеральное.

Анна ждала у выхода из таможни.

Он не видел её несколько месяцев. Что-то в ней изменилось — не внешне. Из неё убрали всё необязательное. Осталось то, что нужно для конкретного дела. Тёмные круги под глазами — не от бессонницы, а от того, что человек годами живёт в режиме ожидания и разучился из него выходить.

У него сжалось что-то в груди — не жалость. Что-то вроде стыда, что он три месяца ел роти и дышал морем, пока она вот так жила.

— Похудел, — сказала она.

— Привет тебе тоже.

Они обнялись — коротко, крепко. Как обнимаются люди, которым не нужен ритуал — просто факт присутствия.

Машина — старый Land Cruiser, выцветший до неопределённого серо-бежевого. Антенна примотана к крыше изолентой. Задний бампер держался на чём-то, явно не предусмотренном заводом. Зато резина — новая, хорошая. Правильные приоритеты.

За рулём — мавританец лет пятидесяти. Крупный, руки на руле лежали спокойно и тяжело — руки человека, который провёл за рулём в пустыне тысячи часов. Телефон убрал в бардачок. Человек, привыкший к местам без сигнала, давно перестал ждать от телефона чего-то полезного в дороге.

Рядом с ним — термос, примотанный к ручнику изолентой. Потёртая чётка на зеркале заднего вида — не для молитвы, просто привычка, что-то для рук в долгих перегонах. На приборной панели — наклейка с кораническим текстом и рядом — маленький флажок какой-то футбольной команды. Человек, у которого есть порядок вещей.

— Мустафа, — сказала Анна. — Водитель и проводник. Он работал с папой. В той самой экспедиции.

Мустафа кивнул. Погрузил вещи. Вырулил на дорогу.

Нуакшот проплывал за стёклами — пыльный, живой. Глинобитные дома рядом с французской колониальной архитектурой, рядом — новые китайские корпуса. Мотоциклы. Верблюд у обочины. Рынок — цвет, движение — мелькнул и остался позади.

— Мустафа, — сказал Сергей. — Последний день. Расскажи.

Нуакшот редел — последние дома, последний магазинчик, потом пустая земля.

— Он ушёл рано, — сказал Мустафа. — Пешком. Машину оставил у лагеря. Взял рюкзак, приборы — магнитометр, компас, записная книжка. Сказал: вернусь к вечеру. Я предлагал идти с ним. Он отказал.

— Почему?

— Сказал: когда кто-то рядом — не думается. — Пауза. — Я понял. У него всегда так было.