Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 34)

Спустившись в долину, где было очень жарко, мы искупались в реке, лежа на поверхности воды и держась за сменяющие друг друга валуны, пока их не срывало течением и нас не уносило к другим. Река была бурной, вода накатывала на тело, и сразу же образовывался водопад. Поднявшись на тысячу футов, мы прибыли в деревню Ренок, где нам подали для подписи государственную книгу посетителей. Гостиница «Атари» располагалась в саду с мощеными дорожками, окруженная розами и цветущими хризантемами. Долина то понижалась, то снова поднималась, открывая место нашего вчерашнего отдыха. За ужином принесли марву, местный напиток. Кипятком заливали толченое пшено, помещенное в бамбуковый стебель высотой сантиметров в тридцать и шириной в восемь, и потягивали через тростинку. Вкус был неопределенным, а алкогольные свойства весьма слабыми.

На следующее утро мы спустились в долину, такую же влажную и плодородную, как и вчерашняя, и пошли вверх по реке. Вокруг возвышались огромные, нависающие горы; на каждом повороте казалось, что нет иного выхода, кроме как их покорять; и всё же река находила какую-то непредвиденную расщелину и продолжала путь. Заросли сгустились. На противоположном холме в лучах полуденного солнца сверкали верхушки деревьев, всё остальное было черным: листья банановых деревьев развевались как разорванные зеленые флаги, виднелись спутанные ленты пальмовой водоросли, огромные очертания плюща, звездчатые гроздья листьев магнолии, а вокруг нас болтались гирлянды орхидей и папоротников и что-то вроде лианы, со ствола которой свисали переплетенные «елочкой», зеленые клеенчатые листья[390]. Река под нами, словно пенящаяся нить, рассекала перевернутый дендрарий.

Вверху небо превратилось в простой треугольник, откуда на край нашей тюрьмы надвигались полосы облаков. Внезапно подножия гор расступились, открыв долину с деревней и дом, в верхней комнате которого пели монахи. Река снова была с нами, поглотив дорогу. Скользя по следам лавины, мы перешли через поток по двум стволам деревьев, а животные с некоторым трудом устояли против течения. Затем начался подъем, которого мы ожидали, несколько крутых поворотов по перпендикулярному склону. Через два часа, когда облака устроились на ночевку, скользя и пыхтя, мы вышли к Седончену. Под гостиницей сквозь сгущающийся туман виднелись широкие крыши низеньких домиков, деревенские жители, бредущие по делам, овцы, сбившиеся в кучу на крошечной площади, на мачтах которой уныло развевались белые молитвенные флаги, и караван с шерстью, прибывший на ночлег. А дальше была пустота. Вся сцена сосредоточилась в одном месте. Постепенно края дальних домов исчезли. Ночь сгущалась. От ощутимого холода мы поежились. Мы выпили чаю, а затем поужинали. А-Чанг подал курицу, картофель, лук и морковь, консервированные персики и пикантное блюдо из сардин.

В Тибет

Утром в пятницу, 5 октября, взору открылась панорама, предложить которую могут только Гималаи: хребет за хребтом, вершина за вершиной заполнили пространство справа. Со своего места в небесах сквозь плывущие облака неуверенно кланялась Канченджанга. Гора, на которую мы взобрались, была слишком крутой и не давала полюбоваться Канченджангой, но деревня, исчезнувшая вчера вечером, как ни странно, оказалась внизу. Караваны с шерстью готовились отправиться в путь: навьюченные пушистыми, перевязанными шкурами тюками, мулы один за другим удалялись по тропинке и скрывались из виду. Обычно за утро на крутом повороте узкой тропы нам встречались и другие караваны, насчитывавшие от тридцати до сотни мулов, и приходилось лишь терпеливо ждать, пока они пройдут мимо. Вожаки позвякивали ожерельем из тяжелых колокольчиков, украшенных алыми хвостами яков. На многих животных были маленькие шапочки, расшитые таинственными яркими узорами, похожие на те, что видишь на слонах. Караванщики носили либо обычные тибетские темно-бордовые саржевые халаты, свободно подпоясанные на бедрах, либо нечто вроде брюк-гольф из местных тканей, на ногах — высокие войлочные сапоги с загнутыми носками, украшенные на подъеме красным и зеленым и завязанные сзади, там, где был разрез, подвязками. Впечатление дополняла фетровая шляпа, обычно на несколько размеров меньше, чем нужно, которая крепилась на макушке с помощью косички.

Уступ, за который цепляется Седончен, находится на высоте двух тысяч метров над уровнем моря. Наверху тропинка зигзагами неумолимо взбиралась по перпендикулярному склону, булыжная мостовая становилась все жестче, а пропасти, отвесно падающие с сужающейся пешеходной дорожки, заставляли понервничать, хотя их угроза терялась в море серых облаков, откуда доносился мерный шум невидимых вод. Пышная растительность, ставшая привычной за последние два-три дня, исчезла и сменилась странно украшенными серебристыми елями. Из тумана поднимались другие изможденные хвойные, зазубренные и изорванные временем и ветром. Под ними почти четырехметровой оградой росли вдоль тропы рододендроны, листья которых, окрашенные в нетипичный для английских сортов голубовато-серый и собранные в звездообразные пучки, варьировались в длину от пяти до двадцати пяти сантиметров. Контраст узких листьев на фоне широких, бесчисленные узоры из маргариток, прерываемые тонкими, угловатыми, как натянутые кости, ветвями, вились необычайно красиво, напоминая китайские изделия из слоновой кости, за исключением неосязаемой окраски и призрачной дымки. Внезапно, словно из облака, появился одинокий тибетец, в утепленном линялом красном халате с широкими рукавами, который доходил до колен и создавал иллюзию беременности: пазуха подпоясанного и запахнутого от плеча до противоположного бедра одеяния служила ему карманом. На голове у тибетца была высокая шляпа с конической тульей и широкими загнутыми впереди фестончатыми полями. На казавшемся пергаментным лице виднелись узкие глаза и ярко-красные губы и щеки — типичная тибетская внешность, как у зловещей восковой куклы. На спине болталась сковородка, а за поясом вместо штыка в серебряных ножнах висел нож.

От наших пони исходил пар, они тяжело дышали и, казалось, вот-вот рухнут, но неожиданно деревья и рододендроны сменились мрачными силуэтами хижин в сгущающемся тумане. Заранее подготовившись, я отрепетировал тибетскую фразу на двух женщинах с ребенком, которые сказали, что до Гнатонга шесть с половиной километров. Дорога перестала подниматься и свернула влево, отмахав шесть с лишним километров, мы оказались на высоте полутора тысяч метров, причем последние километры были отмечены столбами. Другим нашим спутником был одинокий телеграфный провод до Лхасы, прикрепленный к деревьям или столбам, по обстоятельствам, и, пока мы петляли из стороны в сторону, он с дразнящей прямотой поднимался вверх по склону горы. После деревни мы миновали границу деревьев и в половине первого прибыли в Гнатонг, расположенный на высоте три с половиной тысячи метров. Предыдущей ночью я не мог заснуть, зажег свечу и прочитал книгу Эдгара Уоллеса[391]. Книга, хотя и стоила шесть пенсов, была в роскошном золоченом переплете, и в предисловии сообщалось о том, что редакторы серии стремятся сделать доступной для пролетариата не только классику, но и украшение для домашнего интерьера. Жаль только, что бумага напоминала старинную промокашку, а шрифт различался с большим трудом. От напряжения у меня заболела голова, а из-за высоты боль значительно усилилась.

Гнатонг расположен в котловине между горами, местечко насчитывает около двадцати домов, в том числе телеграф и почтовое отделение. В недавно построенной гостинице мы пообедали и погрелись у камина, заплатив за привилегию по восемь анн[392] с каждого. После этого мы отправили телеграмму в Ятунг, извещая о нашем завтрашнем прибытии, что казалось преждевременным. Я быстро написал несколько писем, чтобы их доставили почтальоны, которые пересекут перевал Джелеп Ла тем же утром. По воле судьбы позднее мы с ними встретились — четверо посыльных невзрачной внешности.

До Капупа оставалось восемь километров. Пейзаж напоминал шотландский, только краски были насыщеннее и четче. По склонам гор, вершины которых поднимались к облакам и в них терялись, стелились обширные пространства мокрой желтой травы и остроконечных листьев ирисов, усеянные черными валунами и перемежаемые звонкими ручейками. Среди желтизны пробивались низкорослые кустики со звездчатыми листьями прозрачного розовато-красного цвета. Кроме того, на склонах мелькали пятна карликового мелколистного рододендрона размером с утесник. В целом удаляющиеся холмы чередовались то буйными желтыми зарослями, испещренными осенними красными звездочками, то насыщенным, неподражаемым сине-серо-зеленым, пугающим, меланхоличным цветом, сливающимся с едким фиолетом отдаленных долин, затемненных зимними тучами. То там, то сям виднелись выступающие черные и серые квадратные скалы, усиливая мрачный негостеприимный пейзаж. С горы вспорхнул стервятник, присоединяясь к сородичам, съежившимся комочкам перьев с обнаженными головами и шеями, двигающимися взад и вперед, как у комических кукол. Мы поднимались всё выше и выше, головная боль сводила меня с ума, и пони пришлось вести под уздцы. За поворотом, в трехстах метрах под нами, открылось озеро, дымчатый, неприступный водоем вытянутой формы. Розовое пятнышко вдали было крышей гостиницы Капупа. Над ним, вздымаясь в небо, по фиолетовому склону горы вилась желтая дорога — через Джелеп Ла в Тибет.