Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 33)

Мы договорились выехать в понедельник в десять часов утра, хотя Г. и М., жертвы возрастающей депрессии, сочли, что это неоправданно рано. Туман был непроницаем, шел проливной дождь, мы не могли собрать вещи. М. порезал палец.

— Впервые за десять лет, — сказал он и засомневался, сможет ли начать путешествие.

Попрощавшись с хозяевами и приведя себя в чувство мадерой, мы наконец отправились на автомобиле к некоей нематериальной достопримечательности, известной как восьмая миля. Перед нами шли девять мулов, два перевозили багаж. Дорога вела вниз, и М. решил пройтись пешком.

Мы с Г. оседлали пони. Я заметил, что мой друг похож на миссионера-иезуита, который собирается покорить континент. Не оставшись в долгу, он парировал, что я вылитый московский вероотступник. Спереди доносилось бормотание Вергилиевых ритмов — наблюдения М. о местной флоре. Через полтора часа из тумана показались чайные плантации, а затем и фабрика, названная «Пешок», владельцы которой, мистер и миссис Листер, угостили нас восхитительным обедом. Книгой посетителей здесь служила стена, испещренная именами знаменитостей, каждое из которых соединялось со строкой о росте владельца. Из их сада, ненадежной террасы в устремленном в небеса мире, можно было смотреть вниз на шестьсот или девятьсот метров в долину Тиста, этот чернильный колодец с заключенными в тюрьму фарфоровыми облаками. Мы начинали путешествие среди рододендронов и хвойных деревьев. Ныне растительность сменилась тропической, и замечания М. превратились в сказание. Извилистый мощеный спуск обрамляли высокие, как соборы, деревья, ветви которых начинались в пятнадцати метрах от земли. Кричали попугаи; сознание пронизывали несмолкающие звонкие сирены — цикады; покрытые лишайником простыни паутины с черными и желтыми чудовищами сдвигали на затылок шляпу; словно радужные летучие мыши, порхали в солнечных бликах бабочки; свисали с кустов или высовывались из плотных листьев цветы бругмансии, красные и белые. Здесь не было ни разноцветья, ни воздуха, только царство пышной зелени. Наконец показалась река Тиста — зажатый между огромными стенами леса широкий мутный поток с перекинутым через него подвесным мостом. На другой стороне ждал автомобиль, который доставил нас в Калимпонг по удивительной дороге, пострадавшей от многочисленных оползней: в одном месте дорога образовывала петлю и пересекалась сама с собой на мосту. Моя голова, которая в Дарджилинге вела себя нормально, при спуске на тысячу метров в Пешоке начала гудеть; на Тисте, всего на высоте ста пятидесяти метров, шум прекратился; теперь, при подъеме на тысячу пятьсот метров в Калимпонг, всё началось снова. Позади нас, на закате, холмы почернели, и только неподвижные фарфоровые облака отражали розовый блеск.

В Калимпонге мы остановились в отеле «Гималаи», который много лет содержал мистер Макдональд, британский торговый агент в Ятунге в долине Чумби, к которому сэр Чарльз Белл дал мне рекомендательное письмо. Ему помогал мистер Перри, его зять. Наш приезд совпал с приездом ныне покойного торгового агента в Гьянгдзе и его жены, которые сказали, что зима в этом году началась на месяц раньше, как нам и предстояло выяснить. С ними был щенок лхаса-терьера, напоминавший пушистого коричнево-белого пекинеса. После ужина мистер Макдональд дал мне подробные инструкции относительно тибетского этикета, обращения к официальным лицам, раздачи шарфов и подарков; а на следующее утро с помощью ламы написал нам несколько рекомендательных писем, ссылаясь на мою дружбу с сэром Чарльзом Беллом. Именно он во время бегства Далай-ламы в Индию переодел главнокомандующего тибетской армией британским почтальоном и таким образом позволил ему беспрепятственно пересечь границу, спасаясь от преследования китайских войск.

М. и Г., которые легли спать необычно рано, в восемь часов проснулись и начали бродить по дому, однако, решив выехать поздно, не одевались до половины одиннадцатого. Затем они просидели до полудня, оплакивая последнюю ванну, последнюю горячую еду, последние нож и вилку, последний день на земле. Тем временем я прогулялся в город с мистером Макдональдом и купил у толстухи с зобом тибетскую шляпу из черного фетра, густо расшитую золотом, с четырьмя меховыми отворотами, причем самые длинные защищали уши. Из украшений высшего класса, которые могут похвастаться короной из плотного шелка с навершием из красных коралловых бусин, я не смог найти ни одного подходящего. Мистер Макдональд сказал, что Калимпонг, как центр крупной тибетской торговли шерстью, — растущий город, а Дарджилинг, расположенный в стороне от основного маршрута, просто обязан существованием Дому правительства с его законодательной и социальной базой. Раньше европейцам не разрешалось жить в Калимпонге. Теперь для них выделили специальную зону застройки. Это место в основном известно пропагандой гималайского искусства и ремесел, которые в зимний сезон наводняют Калькутту тошнотворными «модными товарами», здесь также несколько сиротских приютов. Воспитанник одного из них, родившийся и получивший образование в Гималаях, в конце концов получил работу в Калькутте. Добравшись до Силигури и увидев простирающуюся перед ним равнину Индии, он воскликнул: «Ничего себе футбольное поле!» Таковы прелести британского образования.

Когда мы вернулись в отель, мистер Перри вручил мне жестяную коробку со свадебным подарком для старшего сына раджи Теринга[386] и его жены[387], дочери бывшего тибетского главнокомандующего, которому мистер Макдональд помогал переходить границу. Раджа Теринг[388]и его семья жили, как нам сказали, в поместье примерно в десяти километрах от Гьянгдзе. Тем временем мулов навьючили, а пони отправили вперед по дороге к тому месту, куда мы доехали на автомобиле. Мы сели на пони; и я медленно ехал впереди, когда М., похожий на лорда Кардигана[389] во главе Легкой бригады с викторианской гравюры, пролетел мимо и исчез за углом. Тропинка была не очень широкой, под ней зияли бездонные долины, и он признался, что одиннадцать лет избегал верховой езды, но его пони стоил пять рупий в день, а наши — всего четыре; и мы пришли к выводу, что свои деньги он ценил. Через некоторое время он сбавил скорость, когда из-под обрыва неожиданно вынырнула маленькая девочка, и он отпрянул. Затем он спешился, и его место занял Г., хотя и ненадолго. Пока он удлинял стременные ремни, животное внезапно скакнуло, и он упал в пыль. Седельные сумки, которые на самом деле были причиной неприятностей, упали вместе с ним, испортив нам обед. К счастью, банка маринованной свеклы уцелела. Еще через милю мы увидели пони, который отдыхал под зарослями бамбука. Я с трепетом вскочил в седло, но двигался тише, поскольку седельные сумки теперь переложили на дряхлую пародию на четвероногое, которую не тревожило ничто.

Тропа привела нас с высоты полутора тысяч метров до двух тысяч. Склоны холмов в основном были возделаны. Кое-где виднелись скудные лесопосадки. Мы пообедали в облаке, на плоском камне. Печеный картофель продолжал запекаться на животе пони. Через два часа спуска показался зеленый склон. Мой пони пустился галопом и доставил меня к бело-розовому зданию, гостинице Педонга. Началась неразбериха, пони расседлывали, мулов разгружали, каждый требовал пожитки, повар спешил приготовить чай. Открыли ящики с припасами, но найти ничего не удалось. В конце концов виски, чай, сахар, мука, молоко, печенье, язык, французская фасоль и вишни были отложены на вечер. А-Чанг, повар, миниатюрный колдун с косичками, который обслуживал первую экспедицию на Эверест, упросил нас съесть на ужин курицу. Он нес несколько штук в плетеной корзинке. Зная консистенцию индийской дичи, мы подумали, что разумнее отложить курицу до большей высоты, где она и сохранится, и станет помягче. Около пяти часов стемнело; зажгли лампы; и до ужина мы спали или читали. Сирдар ждал, ему помогал кули, от которого плохо пахло. М. теперь повеселел.

Из-за недоразумений завтрак был готов только в четверть десятого. У виски не было пробки, и его пришлось перелить во фляжку, маринованная свекла не хотела укладываться под крышку, фотоаппарат упаковали в постельное белье. Снаружи при погрузке доносились грохот и крики. Поначалу эти раздражения казались странными. По мере того как проходили дни и мы немного приспособились, они становились всё реже, превращаясь просто в неприятную рутину. Ниже по склону лежала деревня, где охранник в темно-зеленой униформе и фуражке посыльного потребовал у нас пропуска. Сикким, единственный буддийский штат в Индии, находящийся под британским протекторатом, не допускает европейцев на территорию без специального разрешения. Увидев, что оно у нас есть, охранник вернулся копать огород, и мы пересекли границу.

Сегодня мы планировали добраться до Ари, точки напротив Педонга, примерно в шести километрах по воздуху, в пятнадцати по земле. Широкая мощеная дорожка вела круто вниз. Наше движение прервал караван из сотни мулов, направлявшихся из Тибета в Калимпонг, каждый из которых нес тюки сырой шерсти. Нас окружали деревья высотой с фабричные трубы; стройные плакучие пальмы, блестящие, как морские водоросли; широколиственные кустарники; пышные лилии. Над головой плели сети пауки, кричали попугаи, а орхидеи роняли пучки коричневых зубчатых листьев. Вдоль канав пробирались сухопутные крабы, закованные в черный панцирь. С холма стекали ручьи, мгновение отдыхали в каменных поилках и продолжали путь. Из теней выпорхнули бабочки всех размеров и расцветок: медленно взмахивающие изумрудными ласточкиными хвостами, подсвеченные квадратами переливающейся лазури, овальные крылья мягкого серо-коричневого цвета, обрамленные серповидной небесно-голубой каймой; экзотические и огромные радужницы с переливающимися полосами на трепетных силуэтах; фонтан ярких золотисто-желтых лепестков, поднимающийся над комком навоза; огромная белянка с оранжевым окрасом, сверкающая белым и золотисто-красным сквозь густую зелень; красно-бело-желтый флаг с черными прожилками — всё это проплывает сквозь пятна солнечного света и тут же исчезает среди зловещих смутных очертаний растительности.