Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 32)

Прибыли остальные, и во время обеда один помощник выстроил нас в гостиной, а другой привел губернатора и леди Джексон[374]. Нас представили друг другу, мы поели, поспали, выпили чаю, а затем нас пригласил мистер Ладен-Ла[375], сияющий сиккимец с маленькими заостренными усиками, начальник местной полиции и известный масон. Он говорил о Тибете, рассказал об участии в экспедиции Янгхазбенда в 1904 году, когда за ночь от пневмонии погиб человек, и сообщил, что его нанимали в миссию сэра Чарльза Белла в Лхасу в 1921 году. Затем он остался, чтобы организовать полицейские силы Лхасы, и получил звание генерала тибетской армии. Теперь эта армия была расформирована, все, кроме нескольких полков, дислоцированных на китайской границе, из-за опасений монахов, как бы ее лидеры не спланировали государственный переворот. Он был в Лхасе во время экспедиций на Эверест, и когда появились сообщения о фильмах, показанных в Дарджилинге капитаном Ноэлем, высмеивающих тибетские обычаи, и Далай-лама получил иллюстрированные газеты на английском языке, в которых говорилось то же самое, последний послал за ним и потребовал объяснений. В то же время, как оказалось, трех монахов уговорили переехать из Гьянгдзе в Лондон без необходимого разрешения, и они там нарядились в одежды начальников, что вызвало еще большее неудовольствие тибетских властей. В период, последовавший за миссией 1921 года, он действительно перевез через Гималайские перевалы два автомобиля, собрал их в Пхари и за день добрался до Гьянгдзе, но вскоре их остановили. Затем разговор зашел о невозможности продвинуться дальше Гьянгдзе и о тех, кто пытался это сделать после войны. Генерал Перейра[376] прибыл в Лхасу из Пекина и поклялся, что даже за миллион фунтов стерлингов он ни за что не вернется таким образом. Доктор Макговерн[377] добрался до Лхасы из Дарджилинга под видом кули и впоследствии оклеветал Ладен-Ла, который получил компенсацию от своих издателей[378]. В 1921 году была миссия сэра Чарльза Белла, в ходе которой было получено разрешение на экспедиции на Эверест, а также мистеру Кингдону Уорду[379] и лорду Коудору[380] разрешили доступ к реке Цанго-по или Брахмапутре. Французская буддистка также добралась до Лхасы[381], переодевшись нищенкой, и оказалась журналисткой. Полковник Бейли[382] впоследствии посетил столицу во время пребывания в резиденции в Сиккиме. В этом году полковник Уэйр, его преемник, также должен был отправиться в столицу, но в последний момент получил сообщение с просьбой не приезжать.

Самой любопытной была попытка мистера Карпентера, богатого американца, который в преклонном возрасте увлекся теософией. Из его рассказа следовало, что в Шигадзе жили «три мастера», от которых он обычно получал послания, передаваемые не ведомым никому способом, включая его самого. Горя желанием навестить их, он прибыл в Дарджилинг и с помощью Ладен-Ла составил цветистое послание к Далай-ламе, которое было написано на пергаменте на английском и на тибетском языках. Послание вложили в папку из декоративной кожи, в которую, как медальоны, были вставлены две золотые десятидолларовые монеты. Всё завернули в подарочный шарф третьей и высшей категории, на котором были напечатаны молитвы; затем подарок отправили британскому торговому агенту в Гьянгдзе для передачи Его Святейшеству[383]. Мистер Карпентер подождал — ответа не последовало. Наконец, с нашим бывшим тибетским учителем-сирдаром он отправился в путь на поезде и прибыл в Гьянгдзе. Там он снова ждал, пока не отправил телеграмму. Пришел ответ, в котором говорилось, что, возможно, через четыре года у него появится надежда. Как человек чести, он воздержался от тайного путешествия в Шигадзе в поисках «наставников» и вернулся.

Похоже, что единственный способ наверняка добраться до Лхасы в настоящий момент — это овладеть профессией телеграфиста. Возможность звонить и посылать телеграммы в Индию тибетцы очень ценят, и средства связи необходимо содержать в порядке. Во время нашей поездки в Лхасе находился европеец, который присматривал за этой техникой.

Ладен-Ла, наконец, предупредил нас, что в деревнях полно свирепых мастифов, которые могут сорвать нас с седла, и что монахи, если мы переступим через их ряды молитвенных подушек вместо того, чтобы обойти их, могут нанести нам удар в спину. На привязи собаки, конечно, были свирепыми, на свободе же они обычно слишком заняты любовными утехами и не обращают внимания на прохожих. Монахи встречали нас гостеприимно и с улыбками.

Мы оделись, проглотили поданные в высоких бокалах коктейли, словно лимонад, и собрались в гостиной на ужин. За губернатором и леди Джексон, как и прежде, заехал помощник. Сначала в столовую вошли два помощника, пока хозяева разговаривали с гостями через плечо. Это резко отличалось от поведения лорда Ирвина, который, когда я обедал в Дели, входил следом за гостями. Когда мы вошли, у входа в столовую в двойную шеренгу выстроился полк звякающих медалями оруженосцев в золотой и алой униформе, в синих с золотом пиджаках. Они поклонились. Одновременно невидимый оркестр, скрытый за сеткой, используемой для театральных постановок, заиграл детскую песенку. Мы сели. Во время ужина губернатор с негодованием рассказал, как толпа в Дакке, куда он недавно ездил с инспекцией, кричала: «Джексон, убирайся!» Детская песенка уступила место патриотической мелодии Элгара[384]. Ужин подходил к концу. Губернатор встал и произнес:

— Король-император.

Пока играл оркестр, все стояли, прижимая бокалы с портвейном к животам, каждая рука дрожала в своем темпе. Когда мелодия закончилась, все буркнули:

— Король-император.

И нервно отхлебнули. Не успели смолкнуть эти слова, как два помощника поставили бокалы и вышли из комнаты. Губернатор и леди Джексон последовали за ними, переговариваясь через плечо. Затем образовались группы для беседы, пока, наконец, леди Джексон не удалилась.

Несколько минут спустя в комнату вошел помощник, встал по стойке смирно перед губернатором и, дождавшись, пока последний закончит то, что говорит, доложил:

— Пожар, ваше превосходительство.

Затем он снова вышел, чтобы позвонить и позвать на помощь, оставив нас всех в некотором замешательстве.

«Сначала дамы», — подумал Г. и побежал наверх с огнетушителем.

— Не входите! — крикнула через дверь леди Джексон.

Г., который никогда в жизни огнетушителем не пользовался, был полон решимости сделать это сейчас и вылил его содержимое в ближайший дымоход. Прошло четверть часа. «Где же пламя?» — гадали мы. Зазвонил телефон.

— Это Дом правительства? — произнес голос. — Я звоню, чтобы узнать, действительно ли у вас пожар.

Тем временем губернатор куда-то пропал. Мы с М., трясясь от смеха, вышли из парадной двери в поисках огня и обнаружили одиноко стоящего в облаке на подъездной дорожке хозяина с зонтиком в руках, который время от времени изо всех сил дул в свисток.

— Сигналю, сигналю, — простонал он, — но толку чуть. Охрана не появляется.

В помещении снова зазвонил телефон.

— Дом правительства? Говорит пожарная команда. Помощь нужна?

Героический помощник был уже на полпути к крыше, свисая, как ленивец, с водосточной трубы и напрягая силы, чтобы обнаружить пламя. Внезапно в зал одновременно прибыли охрана, пожарная команда и сто двадцать слуг и встали по стойке смирно. Перед лицом таких сил дальнейшая помощь с нашей стороны казалась излишней. Но нам хотелось бы увидеть пламя.

Воскресенье прошло в надлежащем английском стиле. Сначала я сломал стереотипы, отправившись кататься на пони для игры в поло, который грозил сбросить меня к подножию Канченджанги на каждом повороте аккуратно посыпанной гравием пешеходной дорожки. Затем набежали облака и заволокли вид. Стало темно и холодно. Г. и М. нарушили заведенный порядок правительства Бенгалии, оставшись завтракать в постели. Его превосходительство и леди Джексон храбро отправились в церковь на рикшах, которые тянули мужчины в сине-красной униформе, как у футболистов Итона[385]. Прибыл Наспати, ведя за собой трех пони для осмотра. По его команде они весело поскакали галопом вверх по дороге; и с тех пор на медленный шаг не переходили, пока месяц спустя их не приструнили купленными в Гьянгдзе хлыстами, которыми можно было освежевать носорога.

В полдень нас пригласили на званый обед, на котором присутствовал пастор.

— Много ли здесь снега зимой? — вежливо начал Г.

— Очень много, — ответил священник.

— Красиво, наверное?

— Да, и, знаете, такой чудесный снег.

— Правда? Как это?

Пастор доверительно подался вперед.

— Снежки выходят замечательные, — прошептал он.

Я сидел рядом с облаченным в пурпуровое одеяние епископом, который любезно развеял мои сомнения относительно того, действительно ли Абиссинская церковь канонизировала Понтия Пилата.

— У них есть еще одна любопытная особенность обрядов, — продолжил он, — посвящение епископов дыханием, а не возложением рук. Поскольку избранным епископам Абиссинии часто бывает трудно приехать в Александрию, где проживает коптский патриарх, для этого используют бумажный пакет. Патриарх дышит в него. Пакет запечатывают, перевозят в Абиссинию и — хлоп! — разрывают над головой избранного епископа!

Он разразился громовым хохотом, поразив весь стол.