Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 28)
Во второй половине дня жара усилилась. Парило нещадно, так неправдоподобно сильно, что я удивился, как это мы еще живы. Появилось озеро, и грязная лента, окаймленная пальмовыми рощами, — река Тигр. Облако пыли возвещало о городе из «Тысячи и одной ночи»[334]. Мы приземлились, чтобы выпить чаю. Я спросил, почему из всех изобретенных головных уборов в качестве национального иракцы выбрали черную викторианскую пилотку. Никто не знал.
Нас ждали в ветхой деревянной гостинице «Мод» четырехугольной формы. Я тут же удалился в номер, чтобы написать очередной репортаж для газеты: «Жара над нами шутит: бумага морщится, когда я печатаю, стакан, хотя и наполнен имбирным пивом со льдом, излучает тепло». К номеру примыкала деревянная ванная, на которую я питал надежды. Но вода, просочившаяся через километр трубопровода под пустыней, была горячей, как кипяток, и даже после того, как ее налили в ванну, остыла только через семь часов, став терпимой для купания.
Ужинали мы в просторном саду, огороженном финиковыми пальмами, из-под листьев которых свисали гроздья созревающих плодов. Чуть ниже на стволах торчали электрические лампочки. Еда была превосходной: рыба из реки Тигр, жареная утятина и изысканное миндальное мороженое с привкусом цианистого калия.
— В нашем отеле всегда вкусно готовят, — с аристократической интонацией, присущей арабам, сообщил официант. — Расскажите об этом другим джентльменам.
Пока мы с Бутчером ужинали, из ночи донеслось пение, романтическое восточное послание. Однако нам пришлось отвлечься от трагических интонаций на нашего спутника, американца, которого звали — читатель не поверит — Боггинс[335]. Он страдал от скопления мокроты и, отплевываясь, подкармливал росшую неподалеку живую изгородь из кактусов.
— Последние несколько лет я провел в Южной Амеррике, — сообщил он. — Но моей компании понадобилось, чтобы я перреехал сюда. — Тьфу… кап. — И вот, я здесь. — Кхе, тьфу… кап, тьфу… кап. — Полагаю, «Кросс и Блэкманс» — ведущие в Европе производители консеррвов?
— Вы имеете в виду «Кросс и Блэкуэлл»?
— Ну, Блэкуэлл или Блэкман, я думаю, это те, о ком я слышал. — Тьфу-тьфу-тьфу, тьфу!.. Кап.
Над головой на деревьях протестующе щебетали птицы.
В этот момент, словно первые предупреждения газовой атаки, к нам присоединилась пара моих соотечественников, объявляя, что Ирак официально входит в сферу интересов Англо-Индии.
— Принесите сахибу виски, — сказал один из них официанту.
Значит, я сахиб, как ни странно.
— Как вам понравилось в Алекс?[336]— поинтересовался другой. — Моя мемсахиб сейчас там.
Таким образом он уведомил меня, что женат и не сможет указать путь к удовольствиям, которые я, возможно, предвкушаю. Но остановить меня было невозможно, и я ответил, что хотел бы посмотреть город. Хотя уже стемнело, мое желание было совершенно естественным. Багдад, как Афины и Рим, — один из городов, о которых читаешь в детстве.
— Зачем, черт возьми? — ответил он. — На что там смотреть, на местных голодранцев?
Я настаивал, и даже встал на мостки гостиничной пристани. С другого берега огромной реки доносились звуки восточного танго, и в реке отражались огни кафе. Передо мной предстали арабы всех мастей — толстые и худые, в традиционной одежде из ткани и брюках, бешено бегающие, задумчиво поющие, бедуины с усами образца 1880 года, более утонченные с усами Чарли Чаплина, женщины в чадре, а другие, особенно с пышным бюстом, в самых коротких хлопчатобумажных платьях, дети, шатающиеся под фесками, которые больше их самих. По улицам гоняли лихие извозчики.
Компания тем временем ушла в ночной клуб «Тысяча и одна ночь», мрачноватое заведение на открытом воздухе со сценой в одном конце. За другими столиками сидели арабские альфонсы в костюмах из Палм-Бич, бедуины в тех великолепных нарядах, которые стали удручающе знакомыми благодаря полковнику Т. Э. Лоуренсу[337], и несколько англичан, сияющих праведной нескромностью. На заднем плане в тюле и блестках ожидали проститутки, в то время как наша компания обсуждала свое прошлое и прошлое каждой другой белой женщины между Средиземным и Аравийским морями за последние десять лет.
— Эта на самом деле была очень милым созданием… Видите полноватую женщину с барабаном? Когда она появилась здесь с оккупационными войсками, то была просто конфетка. Потом ее попытались выслать, и она вышла замуж за местного, и приняла его гражданство, и осталась здесь навсегда, поделом ей… Общественная жизнь в Багдаде кипит, скажу вам. Клубы абсолютно респектабельные… Конечно, никого, кроме британцев. Там бывает и охота, и конное поло, и всевозможные скачки, лошадей можно купить недорого… Что нового сейчас в городе?
Было около полуночи, и поскольку «шоу» здесь не началось, я побрел спать, по пути отметив, что отдаленные меланхолические мелодии, которые мы слышали за ужином и которые заглушил своими звуками мистер Боггинс, на самом деле исходили не из уст задумчивых райских дев, а из розовых граммофонных труб. Я искупался в уже остывающей воде. Внизу раздались пронзительные вопли гиены, из чего я предположил: мучительные роды, не иначе. Сна не осталось ни в одном глазу. Спотыкаясь, я в пижаме вышел во двор и на улицу. Увидев меня, из канавы, как по волшебству, материализовался швейцар, который утихомирил зверя и принес мне, кроме того, большую бутылку пива. Был уже час ночи, и я заснул. В десять минут третьего меня разбудили. Позавтракав яичницей, мы выехали на аэродром и без малого в четыре утра в кромешной тьме взлетели. Надо пояснить, что согласно расписанию в Басре нас ждали вчера вечером. Однако после задержки в Газе и из-за вероятного попадания в один из баков воды Алкок благоразумно остановился в Багдаде и решил вылететь пораньше.
На земле было относительно прохладно. Однако «горячий воздух направляется вверх». И поскольку мы поднялись туда же, тьма превратилась в удушающий ад. К счастью, летчик получил сообщение по радио о том, что на большей высоте ожидается попутный ветер, и увеличил скорость со 145 до 190 километров в час, чем немного облегчил наши страдания. Арку Хосрова в Ктесифоне[338] увидеть не довелось. И хотя к тому времени, когда мы подлетели к Уру, солнце уже взошло, разглядеть дом Авраама тоже не смогли[339]. В Басре, на родине Синдбада, мы приземлились, чтобы сменить пилотов и насладиться вторым завтраком на базе Британских военно-воздушных сил. Солнце уже палило нещадно. Миновав группу нефтеперерабатывающих заводов и резервуаров, напоминавших деревню из маленьких газохранилищ, мы вышли к Персидскому заливу и около половины одиннадцатого добрались до Бушира на северной стороне, где нас ждал третий завтрак, на этот раз из рыбы. Теперь мы оказались в Персии. У машины стоял солдат, одетый как шах. Таможенники для пущей важности перерыли весь багаж. Толпа полуобнаженных мужчин, смуглых и темнокожих, приступила к заправке самолета, забравшись по лестницам на верхнее крыло и там соединив длинными шлангами баки с контейнером на колесах Англо-Персидской нефтяной компании[340]. На аэродроме было нестерпимо жарко. Когда мы готовились к вылету, местный механик попросил пилота привезти из Карачи лейку с распылителем для опрыскивания саженцев. Пораженные контрастом человеческого увлечения и окружающими условиями, мы снова поднялись в воздух и полетели на высоте полторы тысячи метров вдоль склона еще более высокой горной гряды. Этим ослепительным августовским утром берега залива пустовали и были похожи на чистилище, им так не хватало пронзительной синевы и золотистых скал Средиземноморья. Солнце обесцветило землю и воду, наградив лишь зловещей бледностью.
Во время путешествия мы ели крошащиеся от жары сэндвичи с сардинами и пили разбавленный водой сок лайма из глиняного кувшина, в котором он сохранился на удивление холодным. Следующей остановкой был Линге, где снова потребовалась дозаправка. Здесь жара превратилась в белый бред, танцующий над сухой галечной пылью. От пыли резало глаза и першило в горле. На фоне гальки, как на заснеженном поле, выделялись силуэты пальм и нескольких женских фигур. На заднем плане виднелись колодцы, прикрытые крышками вроде тех, что ставят на пчелиных ульях.
Переправившись на южный берег Оманского залива, мы теперь летели над неприступными вершинами Мусандама[341], огромной грозной системой изрезанных горбов, серо-черных на фоне зловещего желтого заката и рассеченных двумя огромными фиордами, на дне которых мерцала серебристая вода. Необычное образование является одним из древнейших в мире. Оно возвышается перед Гималаями. Его видел адмирал Александра Македонского Неарх[342], но не рискнул посетить. О нем знал Плиний[343]. Сейчас его населяет народ, известный как шихух[344], язык которого другим арабам непонятен.
Мы снова летели над морем, когда солнце, светившее всё ярче с тех пор, как шесть дней назад мы покинули Геную, внезапно спряталось. Воздух стал липким. Нам навстречу шел индийский муссон. Мы пересекли лагуну, покружили над Джаском[345] и приземлились на ночевку, пролетев за день 1700 километров. На аэродроме нас встретила странная бородатая фигура, похожая на шейха, но одетая в льняные брюки-гольф. Это был доктор Уильямсон[346], исповедующий ислам и известный как Хаджи Уильямсон, поскольку он совершил паломничество в Мекку. Нас ждал грузовик «Форд» — недавнее новшество, которое жители, достаточно привыкшие к самолетам, считали дьяволом. Он привез нас к дому начальника Индоевропейского телеграфа, прожившего в самом жарком месте тридцать лет, а его работодатели так и не удосужились снабдить его средством для приготовления льда, хотя почти рядом с его садом была большая электростанция. Он был не первым англичанином в Джаске. Сэр Томас Герберт[347], посетивший это место в начале XVII века, написал следующую эпитафию[348]: