Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 30)

Так, наконец, мы получили конкретные и обнадеживающие сведения. Но удовлетворение быстро нарушил лорд Зетленд[357], выразивший мрачные сомнения. Как бывший губернатор Бенгалии, не только проезжавший первую часть нашего путешествия, но и описавший его с очарованием и пониманием в «Стране грома», он говорил со знанием дела, недооценивать которое было нельзя. По его мнению, надеяться можно было лишь на вице-короля Индии. Нам крупно повезло: лорд Ирвин[358] только что приехал в Англию в отпуск.

Подогреваясь противоречивыми мнениями по поводу проекта, который он ранее считал несбыточным, М. с энтузиазмом связался с полковником Харви[359], военным секретарем вице-короля. Настроен он был оптимистично. Он также сообщил, что напишет от имени вице-короля сэру Денису Брэю[360], министру иностранных дел Индии, полковнику Уэйру[361], британскому политическому представителю в Сиккиме, и губернатору Бенгалии. Всё это происходило за два дня до того, как я покинул Англию.

В тот же день мы телеграфировали Г., что, если наше путешествие по Гималаям превратится в трансгималайское, мы настоятельно посоветовали ему отложить бронирование бунгало, как предполагалось первоначально. Сикким, как он дал нам понять, был излюбленным курортом отдыхающих в Калькутте. И поскольку в штате одновременно разрешено находиться весьма ограниченному числу европейцев, он стремился к тому, чтобы в следующем октябре мы оказались среди них.

Только я добрался до Индии и присоединился к Г., как на нас обрушились новые прогнозы официальной оппозиции. Поэтому я написал лично сэру Денису Брэю, которому меня представил сэр Чарльз Белл. Он ответил, что правительство Индии никоим образом не берет препятствовать нашему предполагаемому путешествию; но сначала следует получить официальное разрешение от полковника Уэйра как британского политического представителя в Сиккиме, должность которого, хотя внешне незначительна, несет в себе чрезвычайно важную обязанность: поддерживать связь между Лхасой и Дели. В конце концов, это была определенная уступка, которую нельзя было оспорить и которая вскоре подтвердилась письмом от самого полковника Уэйра, предупреждавшего нас, что офицеры из Гьянгдзе сменяются примерно ко времени нашего предполагаемого начала путешествия и нам необходимо заранее забронировать жилье в гостиницах вдоль маршрута.

Дожидаться М. было невозможно, и пришлось принять меры, не посоветовавшись с ним. В ходе обширной переписки с торговым агентом[362] в Ятунге[363] мы согласовали даты и остановки в пути, чтобы не мешать возвращающимся со службы офицерам. Мы получили пограничный пропуск, сопровождаемый списком условий, которые пообещали соблюдать. Ловить рыбу и охотиться запрещалось, поскольку буддизм, несмотря на то что тибетцы из-за климата склонны к охоте на хищников, принципиально возражает против лишения жизни. Кроме того, запрещалось отклоняться от установленного торгового пути и впоследствии нельзя было ничего писать или публиковать без предварительного согласования материалов с правительством Индии во избежание оскорбления тибетцев. Казалось, что Далай-лама не только питает трогательную слабость к иллюстрированной прессе, но и разделяет склонность к западному национализму. Обнаружив на страницах лондонского еженедельника фото убогой рябой старухи, шутливо названной «тибетской красавицей», он был поражен и заявил официальный протест. Подобные неразумные картинки появились на свет в результате последней экспедиции на Эверест, и, соответственно, хотя и ошибочно, предполагалось, что другой подобной экспедиции не будет в течение многих последующих лет.

Посетив храмы Дравидии[364], Г. и я теперь вернулись в Калькутту, где приступили к серьезным приготовлениям к путешествию. Разрешение подтвердили, и мы собирались им воспользоваться. Но грозные пророчества продолжали нас тревожить. Произносимые со всей искренностью, они лишь перекликались с высказываниями сэра Чарльза Белла и касались вопроса физической выносливости. Хотя мы рассчитывали (как оказалось, ошибочно) избежать тибетской зимы, вернувшись до середины ноября, было очевидно, что следует ожидать сильных холодов. Поверить этому было трудно, поскольку в Бенгалии в сентябре, даже просто походив по комнате, где работает электрический вентилятор, обильно потеешь. Тем не менее мы бродили по базарам, покупали матрасы, тюки ярко-красных одеял и свитера. Мы наняли полкового портного, и он сшил нам пальто и бриджи из темно-зеленой ткани, похожей на ковер и настолько непроницаемой, что после каждой примерки требовалось принимать прохладную ванну и полчаса отдыхать. Ветрозащитные жилеты типа тех, что поставляются в экспедиции на Эверест, водонепроницаемые перчатки без пальцев, шлемы-балаклавы, бутылки с водой, ранцы и всё остальное, чего требовал полярно-тропический характер нашего маршрута, предоставило калькуттское отделение армейских и военно-морских складов.

Это заведение оказалось всеведущей и всемогущей крестной матерью нашего проекта. Случилось так, что капитан Ноэль[365], фотограф, чьи шутливые подзаголовки так встревожили Далай-ламу, недавно прибыл в Калькутту с целью вновь побывать на месте прежних подвигов. Собрав большой запас продовольствия и добравшись до Дарджилинга, он узнал, что ему не разрешат пересечь границу. В результате он вернул припасы, и поэтому мы заполучили ящики, специально сконструированные таким образом, чтобы они подходили как для хранения продуктов, так и для удобной перевозки их на мулах. Час за часом мы корпели над списками продуктов в горшочках и консервных банках, составляя ежедневное меню для каждого приема пищи. В конце концов решили уложить провизию на каждую неделю в два ящика, которые мог бы нести один мул. К каждому ящику приложили дубликат списка содержимого, один хранился внутри, другой у нас, а также свой ключ и необходимые средства, чтобы вскрыть банки. Теоретически всё было идеально. Но на практике в первую же ночь содержимое каждого ящика оказалось разбросанным по полу.

Наконец прибыл М., которому повезло избежать острых споров, сопровождавших попытки собраться. Его попутчиками, как он сообщил, были исключительно генералы. Жена одного из них, обнаружив на борту корабля молодого офицера, который умел играть на пианино под ее банджо так, как на нем никогда раньше не играли, тут же перевела его с Хайберского перевала к себе в гарнизонный городок. Таково удобство радиосвязи в имперских делах.

В течение предыдущих двух недель, несмотря на то что мы занимались делами плотскими, культура не была полностью забыта. Г., которому неведомы языковые трудности, настоял на том, чтобы мы брали уроки тибетского у сиккимца, которого Азиатское общество наняло в качестве переводчика. Его длинная косичка и мерцающее эльфийское личико, похожее на осенний лист, расположили нас к нему; а он с чувством юмора и с невозмутимостью воспринял предположение Г. о том, что весь язык был его собственным изобретением, составленным исключительно для того, чтобы нас позлить. Интонации языка покорили нас полностью. Слушая учителя, казалось, что по-человечески невозможно отличить «нга», что означает «я», от «нга» («барабан») или что-либо из этой пары от «нга», которое означает «пять».

— Не «нга», — поправлял он, — а «нга».

И мы тщетно напрягали слух, пытаясь уловить хоть малейшую разницу между двумя высказываниями. А в результате только повторяли проклятый слог басом, баритоном и альтом, получив в награду сочувственную улыбку. Другая трудность заключалась в том, что тибетский язык включает не один вариант, а три: обычный, почтительный и очень почтительный. На первом говорят с простыми людьми, на втором — с джентльменами, а на третьем обращаются к Далай-ламе. Можно было подумать, что эти разновидности отличаются лишь приставками. Но нет: даже корни соответствующих слов в каждом из них не имеют никакого отношения друг к другу. Опыта преподавания у нашего учителя не было. И поскольку времени освоить грамматику не хватало, изучение состояло в том, чтобы представить себя в ситуациях, обычных для путешествий во всех странах, а затем попытаться выучить наизусть замечания или вопросы, подходящие для каждой из них. Но поскольку невозможно было произнести ни одной фразы, не определив сначала социальный статус человека, к которому обращались, и наше знакомство с классовыми различиями в Тибете было невелико, большая часть уроков посвящалась правилам этикета и хорошего поведения, знание которых впоследствии оказалось весьма полезным. Тем не менее мы постепенно продвинулись к таким внушительным структурам, как: «Можно мне надеть вашу желтую шляпу?», «Могу ли я стать монахом в вашем прекрасном монастыре?», «Но сначала я должен навестить умирающую мать». Наш успех был иллюзорным. За всю поездку мы и между собой едва ли произнесли дюжину слов. Эти же, по крайней мере исходившие от меня, я с должным вниманием опишу позже.

Среди правил вежливости, которые нам внушил учитель, самое важное предусматривает вручение белого шарфа гостем хозяину по прибытии, а хозяин дарит шарф гостю при отъезде. Эти шарфы, как и язык, бывают трех видов. Но поскольку у нас не было никакой возможности нанести визит Далай-ламе, нам нужно было запастись только двумя. Их мы договорились приобрести в китайском квартале Калькутты, куда нас повел учитель утром в день приезда М. Глубокий коридор вел к нескольким лестничным пролетам, по которым мы поднялись. Полы были покрыты красной слюной, образующейся из листьев бетеля; через полуоткрытые двери доносились антисанитарные запахи. Не спрашивая, нас привели в комнату, заполненную спящими людьми, которые вставали только для того, чтобы показать язвы и бинты. В немытой посуде разлагались остатки пищи. Внезапно учитель заметил: