Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 27)
В четверть двенадцатого мы подлетели к Александрии. Когда мы пролетали озеро Мариут, нас поразило необычное явление: вода из-за чрезмерной солености и падавших под углом солнечных лучей сияла белизной, а длинная тень, вероятно вызванная туманом, точно совпадала с дальним берегом. Создавалась иллюзия покрытого снегом холма, возвышающегося на фоне ноябрьского неба. За озером простирался огромный город. Мы сделали круг над гаванью и сели перед дворцом короля Фуада[321].
На набережной мы расстались с маршалом авиации, который продолжал путешествие на самолетах военно-воздушных сил. Я с грустью попрощался со Стоксом, который был не только пилотом, но и хозяином самолета и в чьей книге посетителей, ныне лежащей на дне Генуэзского залива, мы все расписались. Я пожал руки Пемброуку и Стоуну. И, обернувшись, увидел мистера Казулли, с которым познакомился три года назад, ждавшего меня на сверкающем автомобиле «Ла Саль»[322]. Недавно прочитав редкие и занимательные публикации в путеводителе Форстера по Александрии и его книге «Фарос и Фариллон»[323], я озабоченно расспрашивал о местонахождении старого маяка, зеркало которого, освещенное гигантским костром, было одним из чудес Древнего мира. Когда мы ехали вдоль набережной, высокие дома с выветренным кирпичом сливового цвета и старинной опалубкой странным образом напоминали нашу архитектуру эпохи Тюдоров. Кассира в офисе мистера Казулли звали Атанасий[324], очень подходящее имя. Мистер Казулли говорил о трудностях продажи хлопка. Затем мы поехали обедать к нему домой — в богатое поместье, оформленное в викторианско-арабском стиле и расположенное в саду с цветущими деревьями и кустарниками. Мадам Казулли пожаловалась, что работавшие у них английские гувернантки всегда пеняли ей из-за того, что их не кормили английской едой.
Пустыни
Новый самолет, как нас предупредили, отправлялся в два часа. Аэропорт Абукир находится в тридцати километрах от Александрии. В немыслимую жару мистер Казулли вел машину со скоростью свыше ста километров в час. Мы проехали мимо его фермы, где выращивают бананы, хлопок и финики и разводят арабских скакунов, до дворца короля Фуада, где дорога, теперь без королевского попечения, изменилась и вынудила его сбавить скорость. Добравшись до Абукира за пять минут до вылета, мы обнаружили, что почта, которую отправили самолетом «Сити-оф-Роум», еще не прибыла. В результате пришлось ждать около часа. Среди пассажиров были два директора французской авиапочты, летевшие из Марселя в Бейрут, и мальчик-перс, возвращавшийся в Тегеран после четырех лет учебы в Йорке.
В конце концов, в три часа дня мы взлетели на мощном самолете «Сити-оф-Кайро», который мог подниматься на двух из трех двигателей. Путь лежал через северную границу «пустыни», той земли, где скитались и страдали дети Израиля, а дети, получившие христианское образование, по-прежнему продолжают традицию. На послеполуденном солнце пустыня смотрелась довольно необычно: море дюн, каждый округлый холмик отбрасывал на золотистый песок овальную синюю тень, пока все они не растворились в переливающемся опаловом свете гор вдали. Деревень встречалось немного — небольшие скопления квадратных глинобитных хижин, окруженные редкими пальмами и участками возделанной земли. Иногда по тропам, вьющимся среди дюн, к ним шли верблюды. Даже с высоты трехсот и шестисот метров был виден каждый след.
Мы прибыли в Газу к чаю. Ангар и гостиница «Империал эйрвейс» расположены недалеко от города, на месте военных сражений, в которых турки, как правило, имели преимущество. Среди пассажиров оказался бывший артиллерист, в этих местах он получил серьезное ранение и с тех пор здесь не бывал. Мы благосклонно слушали его воспоминания. Британские окопы, которые мы увидели позже, еще усеяны костями и обрывками одежды. Там находят неразорвавшиеся гранаты, которыми цыгане, к возмущению местных рыбаков, глушат рыбу. О том, что теперь мы находимся под благодатной сенью британского мандата, мне напомнил следующий разговор:
Р. Б. (
ХОЗЯИН. Да. А уж как на дичь хорошо охотится!
Р. Б. И много вы подстрелили?
ХОЗЯИН. Разве вы не знаете, что сезон охоты на тетеревов открывается только двенадцатого августа?
У гостиницы была удобная планировка: в двух рядах одноэтажных зданий располагались спальни, душевые, столовая, кабинеты обслуживающего персонала и кладовки для почты. Сад только начали разбивать: уже виднелась геометрическая форма ограды из беленого камня, внутри которой посадили бананы, кипарисы и один эвкалипт среди штамбовой герани. Там нас ждал чай и удобные кресла.
На мое предложение искупаться хозяин вывел машину, и Бутчер, артиллерист и я поехали к морю, расположенному в одиннадцати километрах от гостиницы. Французы отказались, буркнув: «assez de transport»[325]. По пути мы миновали городок, который, как известно моим читателям, раньше был крепостью филистимлян[326]. Этот город осыпали проклятиями Амос, Софония и Захария[327]. «Оплешивела Газа»[328], — утверждал Иеремия. В то время Самсон, которому жители совершенно справедливо угрожали за аморальное поведение во время первой ночевки в Газе, выломал городские ворота. Место подвига, как теперь считают, расположено слева от универсального магазина. Историки могут возразить. Однако, к счастью, они не сомневаются в том, что Далила осталась жива.
Когда мы добрались до моря, сгустились сумерки. Водную границу обрисовал оранжевый закат, на фоне которого маячил силуэт трехмачтовой бригантины, стоявшей на якоре. Мы торопливо разделись под соломенным навесом и, избегая дынных корок, которыми был усыпан берег, вошли в воду, слишком горячую, чтобы освежиться. Медленные маслянистые волны подняли нас на зазубренные края скрытых в воде скал. Я запутался ногами в рыболовной леске. Стемнело. На обратном пути водитель сообщил нам, что он только что потратил пять тысяч фунтов стерлингов на посадку и уход за апельсиновыми деревьями.
Нас накормили отвратительным и скудным ужином. Однако поскольку управляющий только что оправился от одного нервного срыва и был на грани следующего в связи с возможным изобличением в «Дейли экспресс», я сказал ему, что еда превзошла все ожидания. Французы были явно недовольны, но страдали молча, поскольку рядом не было ни единой души, с кем они могли бы поделиться, если бы я не решил им помочь. После ужина мы сошлись на том, что французы понимают англичан лучше, чем англичане когда-либо смогут понять французов.
В четверг утром нас разбудили в пять утра на чай, а потом снова отправили спать, поскольку почтовый поезд из Порт-Саида, как обычно, сломался. В семь мы позавтракали копченой рыбой, которую привез из Александрии капитан Алкок, наш летчик и брат сэра Джона[329]. Потом обнаружилось, что прибывшая почта тяжелее, чем ожидалось, и у самолета слили соответствующий запас горючего. К тому времени управляющий гостиницей был изможден донельзя. В восемь мы взлетели, покружили над Вифлеемом, мельком взглянули на Иерусалим, как, наверное, Ричард Львиное Сердце[330], и добрались до зловещей впадины Мертвого моря, где в него впадает Иордан, ленивый поток, несущий по ландшафту слой зелени почти так же, как это изображено на географических картах. Впереди перед нами высились Моабитские горы. Необычные постройки по всей стране напоминают игрушки великана. Купола и башни, храмы с ребристым украшением, торчащие дымоходы, обелиски и кенотафы, бесконечно повторяющиеся фасады и крыши сформировали город из неразличимого обожженного камня, с бездонных улиц которого по обширным растрескавшимся перпендикулярам стен поднимались молочно-туманные призраки. Ничего удивительного в том, что Избранные, ползающие, как муравьи, в пастушеских хлопотах, создали неприступное божество, за которого этот ландшафт несет ответственность перед потомками, как побережья Греции за эволюцию формы и смысла.
Мало-помалу утесы и каньоны уменьшались на глазах, пока не превратились в песчаное плато, усыпанное черными камнями. Здесь, без всякой видимой причины, мы вдруг начали снижаться. Взрыв ракет, которые пилот выпустил, чтобы определить направление ветра, прозвучал как отказ двигателя. Тревога рассеялась при виде небольшого металлического круга, какие обычно соединяют тротуар с угольным погребом, установленного посреди пустыни, к которому мы подобрались сквозь песчаную бурю и который на самом деле открывал доступ к бензобаку. Неподалеку возвышался форт Каср-Харана, руины, в верхних покоях которого лежали скелеты в одежде.
— Ох! Трупы! — пробормотали французы.
Чуть дальше виднелись турецкие могилы, разграбленные шакалами.
В полдень мы снова взлетели, в воздухе чувствовалась жара, что казалось невероятным. Даже на высоте полторы тысячи метров лицо и шею обжигало, словно пламенем. Нас бросало то вверх, то вниз, к очевидному огорчению других пассажиров, крылья раскачивались из стороны в сторону, и самолет то камнем падал в пространство, то взмывал в небеса с дрожью и трепетом скакуна перед барьером. Мальчик-перс и Бутчер совсем пали духом, артиллерист встревожился; и даже французы, опытные летчики, впоследствии признали, что это было «une voyage pénible»[331]. Мы пообедали в Рутбе[332], где транспортная компания «Нэрн» арендует у правительства Ирака большой квадратный форт. Вход охраняли члены местного верблюжьего корпуса, свирепые мужчины, увешанные кинжалами, и с винтовками в руках. Во внутреннем дворе, заполненном оборванцами, располагалась удобная и очень прохладная гостиная, еженедельно снабжаемая газетами. Чтобы позабавить гостей, жена управляющего привела двух ручных мангустов. Для развлечения она училась скакать на верблюде и стреляла по газелям из автомобиля. Я сидел за одним столиком с артиллеристом, который, узнав о моей первой более привилегированной альма-матер[333], заметил, что никогда такого не подумал бы, и продолжил разглагольствовать о том, какими судьбами ее питомца занесло на Восток. Я был польщен.