Роберт Байрон – Дорога в Оксиану. Трэвел-блог английского аристократа. Италия. Персия. Афганистан (страница 8)
Над гротами в Таке-Бостане работал, должно быть, не один скульптор. У ангелов над аркой коптские лица, а драпировка их одежд почти гладкая, нерельефная, и такая же филигранная, как изображения на бронзовых медалях эпохи Возрождения. Боковые панели внутри арки имеют более высокий рельеф, но отличаются друг от друга; изображение на стене слева имеет изящный завершённый вид, а оформление противоположной стены так и не было закончено, на ней выступает ряд плоских граней, которые будто бы приклеены к скале, а не высечены в ней. На заднем плане, резко контрастируя с этими подвижными кинематографичными сценами охоты и суда, стоит исполинская фигура короля на коне, чья тупая безжалостность напоминает немецкий военный мемориал. Это типично сасанидский стиль. Не верится, что остальные мастера были персами.
Гроты вырублены в основании огромного горного выступа и отражаются в озере. Рядом с ними стоит полуразрушенный домик для отдыха, я наблюдал за женской компанией, устроившей в нём пикник. Дополнив самобытную картину, к ним присоединился джентльмен с заострёнными чертами лица, в старой рубашке навыпуск, сиреневых свободных бриджах, какие носят гольфисты, и хлопковых гольфах на сиреневых подтяжках.
Мы задержались на минуту у Бехистунской надписи, огромной клинописи, начертанной, как страницы книги, на красной скале, а также у Кангавара, разрушенного маленького местечка, которое может похвастаться развалинами эллинистического храма и бандой детишек, которые бросались в нас камнями. В Хамадане мы не почтили вниманием усыпальницы Эсфири и Авиценны, но посетили Гонбад Алавиан, мавзолей династии Сельджукидов XII века, чьи неокрашенные лепные панели среди изобилия растительности выглядят всё столь же парадно и богато, как Версаль – вероятно, богаче, учитывая возможности, ведь когда великолепие достигается только резцом и гипсом, а не богатствами всего мира, это великолепие одной лишь композиции и исполнения. В моём сознании магометанское искусство олицетворяли Альгамбра и Тадж-Махал, после увиденного я избавился от этих стереотипов.
День в пути выдался экстремальным. Вверх и вниз по горам, по бесконечным равнинам нас всю дорогу трясло и подбрасывало. Солнце жгло нещадно. Огромные клубы пыли, танцующие, словно демоны, над пустыней, остановили наш удалой «Шевроле», и мы едва могли дышать. Неожиданно далеко в долине мелькнул бирюзовый кувшин, покачивающийся на осле. Его хозяин в более тусклой голубой одежде шёл рядом. И, увидев этих двоих, затерянных на пространстве гигантской каменистой пустыни, я осознал, почему синий – символичный для Персии цвет, и почему в их языке слово, означающее этот цвет, означает и воду.
К ночи мы добрались до столицы. Ни один огонёк не моргнул нам на горизонте, чтобы предупредить о приближении к городу. Деревья, потом дома внезапно обступили нас. Днём здесь балканский колорит. Но Эльбурс32, закрывающий полнеба, придаёт неожиданный вид улицам.
В этот же день я навестил Мирзу Янца, маленького учтивого пожилого джентльмена. Он принимал меня в своём кабинете, окна выходили на небольшой круглый пруд и сад с геранью и петуниями, которые он сам посадил. Он является представителем армянской колонии Джульфы за пределами Исфахана и переводчиком «Корсара» на свой родной язык – Байрон дорог армянскому сердцу за упоминание об их национальном монастыре в Венеции. Мы говорили о войне34, в которой большинство персов ставили свои деньги (как в прямом, так и в переносном смысле) на Центральные державы. Не имея представления о морских державах, они не могли себе даже вообразить, какой ущерб Англия может нанести Германии, находящейся в 200 фарсахах35 от неё. Мирза Янц был более дальновиден:
«Раньше я рассказывал людям эту историю. Однажды я путешествовал из Басры в Багдад и остановился на несколько дней у шейха, который принимал меня как самого дорогого гостя. Он дал мне прокатиться на великолепной серой кобыле, которая скакала и брыкалась, в то время как сам он ехал степенно рядом со мной на тихой вороной лошадёнке, ступающей шагом. Тогда я спросил его:
– Почему ты отдал мне это прекрасное животное, а себе оставил ту загнанную лошадь?
– Ты думаешь, она так плоха? – спросил шейх. – Давай устроим скачки.
Первую четверть мили я шёл впереди. Затем я огляделся.
– Гони, гони! – махнул рукой шейх.
Я понёсся дальше. Совсем скоро я понял, что вороная приближается, и пришпорил лошадь. Это было уже бесполезно. Тёмная лошадка шейха пролетела мимо меня и казалась всё такой же тихой и спокойной.
Раньше я говорил людям, что серая кобыла – это Германия, а вороная – Англия».
Здесь словно в индийской Симле37.
Чемодан доставил из Багдада офицер военно-воздушных сил, который помогал вывозить ассирийцев. Он сказал, что если бы ему и его сослуживцам был отдан приказ бомбить ассирийцев, а этот вопрос обсуждался, они бы сложили свои полномочия. Аэродром близ Мосула, где они приземлились, был покрыт телами людей, убитых выстрелами в гениталии; прибывшим британцам пришлось их хоронить. С наветренной стороны деревни также шло ужасное зловоние, напомнившее военным, которые были старше возрастом, о событиях прошедшей мировой войны. Они задокументировали преступления на фотографиях, но по возвращении в Багдад снимки были конфискованы, и был отдан приказ о неразглашении. Офицер был в ярости, как и любой другой на его месте, потому что Британская империя скрывала жестокие преступления ради сохранения своей репутации.
За обедом мы познакомились с мистером Уайли, американцем, который охотился на куланов вблизи Исфахана. Разговор зашёл о каспийском тигре и нерпе, дикой лошади и персидском льве. Тигры и нерпы встречаются довольно часто. А вот лошади – редкость, как утверждают, два года назад немец застрелил одну, но, к сожалению, его прислуга съела не только лошадиное мясо, но и кожу, больше никто никогда диких лошадей здесь не видел. Льва последний раз замечали во время войны недалеко от Шуштара.
Горы выглядели просто великолепно. Эта ясная и жизнеутверждающая картина притягивала нас, словно зов голоса. Мы ехали к их голым предгорьям через огороды и фруктовые сады. На востоке виднелась одинокая снежная шапка, вершина Демавенда38. Заходило солнце. Наши тени удлинились, слившись в одну большую тень над всей равниной. Тень накрыла нижние холмы, затем верхние и сами вершины. На Демавенде всё ещё было солнце, розоватый уголёк на темнеющем небе. А затем, когда мы повернули лошадей, произошло обратное превращение, солнце на закате снова проглянуло, но под облаками. Теперь Демавенд был в тени, а предгорья освещены. На этот раз тень поднялась быстрее. Вокруг стемнело. Розоватый уголёк замерцал снова – всего на минуту. И звёзды вышли из укрытия.
Вечером пришло известие о том, что в тюрьме скончался Теймур Таш39, это случилось позавчера в десять часов вечера, после того как его лишили всех удобств и спального места. Я лишь был в одно время с ним в Москве в 1932 году и нахожу это горестным, те, кто знали и любили его как всемогущего визиря, крайне поражены произошедшим. Но правосудие здесь – личное дело правителя, его вполне могли забить до смерти на публике. Марджорибанкс управляет этой страной с помощью страха, самый большой из которых – страх королевского сапога. Кто-то может возразить, что это делает ему честь в век оружия, способного уничтожать на расстоянии.