Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 84)
Каким-то образом мы добрались до дома, каким-то образом продолжили жить дальше.
В том году Терри наконец согласился опубликовать сборник своих статей – «Опечатки», книгу, которую забросил восемь лет назад из-за дерзости издателей, посмевших предложить слишком большой аванс. Нил Гейман прислал свое предисловие. Оно было прекрасно – даже лучше, чем я ожидал. В нем Терри описывался со стороны, с которой еще никому не приходило в голову его описать, со знанием и очевидной любовью. И Нил смело поднял тему гнева Терри – в нем он видел топливо, питавшее двигатель Плоского мира.
Но нельзя было не понять, что это еще и некролог – прощание. Я сидел на лестнице, ведущей на антресоли Часовни, и читал его Терри вслух, но, когда дошел до фразы «Я злюсь, потому что скоро потеряю друга»[96], у меня сдавило горло. Я ждал реакции Терри.
– Ну, не думаю, что все было
– Лучше покажи моей жене, – попросил он.
Я пошел в дом и, сидя на кухне, прочитал предисловие Лин, вернувшись к словам о гневе Терри и вновь запнувшись на фразе о скорой потере друга8. Лин посидела, подумала, явно сравнивая слова Нила и собственный опыт жизни с Терри. Наконец она сказала:
– Пожалуй, он и правда бывает ворчливым.
В августе я поехал на конвент Плоского мира в Манчестер без него. Впервые он пропускал британский конвент в свою честь с самого их основания в 1996 году. Было ужасно. Он плакал, когда я уезжал без него. Но везти его туда – четыре часа до Манчестера, ночевка в отеле, – и вывести на люди, рискуя его опозорить… мне это казалось чем-то невозможным. За годы, прошедшие с тех пор, я не раз беспокойно возвращался к этому решению и спрашивал себя, не стоило ли все-таки взять его с собой. Несомненно, само мероприятие, тепло и любовь фанатов придали бы ему сил, как и всегда, и может, этих сил хватило бы, чтобы преодолеть трудности поездки. Но тогда, глядя на Терри, зная нашу ситуацию, я думал, что это нереально, чревато рисками. Но как же ему было больно. Я как мог старался не задумываться о будущем, но он наверняка уже знал, что не доживет до следующего конвента. Знали это и фанаты в Манчестере. Атмосфера была теплой, но и подавленной. Праздник без хозяина. Трудно было избежать ощущения, что уже начался траур.
Когда я вернулся в Часовню, мы продолжили писать «Пастушью корону». Работая, он оставался Терри Пратчеттом. И его разум по-прежнему выдавал такие предложения, что можно было только диву даваться. Но были и целые периоды, когда он буксовал.
– Терри, – сказал я однажды за работой. – Мы заходим в сарай – что мы видим?
Я знал, что он любит сарай не меньше меня: прибитые под полками банки из-под джема, аккуратно нарисованные на стенах очертания инструментов, всяческие особые запахи… Это была его любимая территория, и я думал, что там он сможет расправить крылья. Но нет, практически ничего. У него не получалось. Он больше не мог представлять места.
Так же было, когда мы писали отрывок для того, что стало бы романом «Черепаха останавливается», и заводили читателя внутрь Великого А’Туина.
– Терри, мы внутри звездной черепахи. Что мы видим?
– Пространство огромное, как собор.
– Наверное, побольше…
– Огромное, как город.
– Наверняка еще больше…
В «Пастушьей короне» он снова и снова писал одну и ту же сцену. Это сцена в самом начале истории, когда матушка Ветровоск размышляет о смерти. И каждый раз, переписав ее, он думал, что книга закончена.
– Терри, мы это уже писали.
– Правда?
Это была не книга, а боль. И вновь нас выручила замечательная Филиппа Дикинсон. Мы вернулись к обязательным звонкам дважды в день. Каждое утро она предлагала направление, каждый вечер я отчитывался, куда мы зашли. И снова она находила ниточки и советовала Терри потянуть за них. Книга продвигалась с трудом, мучительно медленно. Но мы знали: каждый день за работой – это день, когда Терри все еще писатель. А каждый день, когда Терри все еще писатель, – это день, когда Терри все еще жив. И мы работали.
– Когда ты понял, что у меня больше не получается? – спросил он однажды ни с того ни с сего.
– В каком смысле, Терри? – сказал я. – Все у тебя получается. Ты же великий Терри Пратчетт. Конечно, у тебя все получается.
Он посмотрел на меня.
– Когда ты понял, что у меня больше не получается?
Он не просил льстить. Не просил его утешать. Не сейчас. Он просил честности. И хотя бы это я был обязан ему дать. И я задумался. И назвал случай, совсем недавний, когда он велел подчистить надиктованный отрывок. А затем, как обычно, прочитать его вслух. И я прочитал, а он ничего не поправил и не изменил – ни разу за весь отрывок. И меня это поразило. Потому что Терри
Он задумался.
– Нет, у меня перестало получаться не тогда, – в конце концов сказал он. – Тогда ТЫ наконец-то стал ЛУЧШЕ!
И громко рассмеялся. И я рассмеялся вместе с ним.
Последние недели в кабинете запомнились мне бесконечной чередой прощаний, о которых никто не говорил как о прощаниях, – длинной вереницей последних визитов, которые нельзя было вслух назвать последними.
Приезжал Бернард Пирсон, уже с тростью, и когда в конце его визита они вдвоем спускались по склону от Часовни, Терри держался за его руку.
«Терри мне сказал: “Знаешь, Бернард, а ведь когда-то я был Терри Пратчеттом”. А я ему ответил: “Знаешь, Терри, а ведь когда-то я умел ходить”».
Приезжал Колин Смайт со своим партнером Лесли, – тот самый Колин, что проработал с Терри сорок несравненных лет. Он привез еду для пикника: яйца по-шотландски, пирог со свининой, приправы… Мы накрыли стол в Часовне, а потом я вышел и оставил их предаваться воспоминаниям.
Приезжал Нил Гейман. Я забирал его с вокзала в Солсбери. За короткий период с тех пор, как он видел Терри в последний раз, произошло сильное ухудшение, и я не знал, как его об этом предупредить. В прошлый раз Нил приезжал в особняк в начале осени 2014 года, когда Дирк Маггс выпускал радиоверсию «Благих знамений» для BBC Radio 4. У Нила с Терри были камео полицейских – с логичными именами Нил и Терри, – которые болтают в патрульной машине, что мы тогда и записали. Я думал, у Дирка на пульте есть специальная кнопка: нажмешь – и кажется, будто люди говорят в машине, – но нет: чтобы казалось, что люди говорят в машине, они должны говорить в машине. Мы воспользовались моей, стоявшей перед Часовней: Терри и Нил сидели на передних местах, Дирк записывал их с заднего.
Тогда Терри не мог прочитать свои реплики, но мог повторить их за другими. Теперь, знал я, он не смог бы и этого. Теперь, когда вошел Нил, Терри практически не обратил на него внимания. Я разложил в библиотеке столик, чтобы они сели друг напротив друга. Нил говорил, погружался в прошлое, извлекал оттуда воспоминания, рассказывал о времени, когда они ездили в тур по «Благим знамениям». Но Терри все не реагировал. Я решил оставить их вдвоем и сходить в паб за обедом. Может, дублинские креветки навынос приведут Терри в чувство. Раньше уже приводили.
Я уже выходил, когда услышал, как Нил запел. Это были первые строчки Shoehorn With Teeth – их с Терри любимой песни группы They Might Be Giants. И Терри присоединился. Он повысил голос, и Shoehorn With Teeth разнеслась по Часовне.
Я оставил их петь. Вернувшись с едой, я услышал голос Терри, оживленно что-то рассказывавшего Нилу. Я разложил креветки и оставил их наедине – двух писателей-мультимиллионеров, обедающих из полистироловых коробок за шатким раскладным столиком. В машине по дороге на вокзал Нил сказал, что Терри попросил его написать сценарий «Благих знамений». Их не экранизировали при жизни Терри – но, может, экранизируют после. «А никто не любит нашу старушку так, как ты», – сказал Терри.
Пятница, 5 декабря 2014 года – его последний день в кабинете. «Пастушья корона» закончена. Стала бы она лучше, поработай мы еще месяц? Скорее всего, да. Но, как всегда, говорил Терри: «За месяц я могу сделать книгу на три процента лучше. Но через месяц я тоже скажу, что за месяц смогу сделать книгу на три процента лучше»9.
Он не успел вставить последний твист, который придумал во время работы над книгой. Терри предположил, что покойная матушка Ветровоск на самом деле могла временно перенести свое сознание в кошку Эй, чтобы в конце вернуться в стиле Йоды, Энакина Скайуокера и Бена Кеноби в «Возвращении Джедая». И тогда Смерть забрал бы ее только в эпилоге, а матушка объявила бы: «Теперь я ухожу на своих условиях». Но времени не оставалось. Хочешь – не хочешь, а где-то заканчивать надо, такова жизнь.
Вскоре после пяти часов вечера мы закрыли файл. Терри сделал два звонка – Роду Брауну и Марку Бумле, своему бухгалтеру. Потом я отвел его на кухню, где Лин уже давно разложила на полу подушки на случай, если он упадет. С кухни он позвонил Рианне. «Надеюсь, я был хорош, – сказал он. – Мог бы быть лучше…» Он плакал.
После этого я посидел с ним, мы поговорили о том, какая книга станет следующей. Может, «Дери налоги!»? Возможно. Но вариантов еще так много…
На выходных он упал. Лин уложила его в постель на первом этаже в гостиной и закутала. Но больше он не поднимался. В понедельник Лин позвонила доктору Ноддер, нашей подруге и деревенскому врачу. Доктор Ноддер приехала и осмотрела Терри. Она сказала, что у него пневмония, и вызвала «Скорую». Вышла от него в слезах. Мы выпили на кухне, я рассказывал ей о «Пастушьей короне», о том, что книга выйдет осенью и Терри есть чего ждать. Она ответила: «Роб, осенью Терри уже не будет». Я так привык это отрицать, делать вид, что до конца еще далеко. Но конец уже наступал.