Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 75)

  Дэвид вам пишет, но есть одно но:   Он же – волшебник, и эльф заодно;   Пишет вам Ринсвинд, что чары творил,   А может быть, Альберт, что Смерти служил.   Эти характеры столь хороши, Столько в них жизни и столько души,   Что только Пратчетт мог их написать. Он – словно поезд: нельзя опоздать,   Чтобы попасть в удивительный мир,   Где к магам скелеты приходят на пир.   И королева там точно была —   Вот почему она меч подняла,   Чтоб рыцарь шуток и феерий Отныне звался сэром Терри[81].   Сэрьезного сэрства нам обоим[82].

Терри взял слово, чтобы нас поблагодарить, но его тут же захлестнули эмоции. Терри Пратчетт – и вдруг лишился дара речи. Редкое зрелище.

Итак, теперь он и правда был сэр Теренс Пратчетт – какой же невероятной показалась бы эта перспектива его учителям в те времена, когда он залезал на парты в начальной школе; но все-таки это случилось, воплотив самые невероятные из амбициозных мечтаний Айлин Пратчетт. Он получил собственный герб – книги и кукушечья иглоногая сова на шлеме[83], – а также латинский девиз: «Noli timere messorem» – или, как это звучит в оригинале от Blue Oyster Cult, «Не бойся жнеца» (Don’t Fear the Reaper). А вот чего у него еще не было, так это меча. Практически первой реакцией Терри, когда Колин сообщил новости, был вопрос: «Мне теперь можно носить меч?» Тот ответил, что сомневается. «Терри решил, что это как-то неправильно», – говорит Колин.

Но Терри мог хотя бы выковать меч, несмотря на жалкие ханжеские правила насчет его ношения на людях. Причем выковать по старинке. Внимательное чтение последних рецензий в журнале «Какой меч выбрать?» и поход с кредиткой в магазин мечей – это не для него. Напротив, он увидел возможность превзойти все свои прежние ремесленные начинания – создать меч с нуля. И он эту возможность не упустил.

Для помощи с плавкой Терри привлек местного кузнеца Джейка Кина. Его первые слова при встрече с Джейком:

– Мне известно из надежного источника, что ты полный безумец. Это правда?

– Конечно, – ответил Джейк.

– Хорошо, – сказал Терри. – Люблю безумцев.

Вместе они собрали железную руду на известном Джейку поле рядом с Тисбери – целых 60 килограммов. Построили на территории особняка печь, собрав с полей сено и овечий помет и смешав их с глиной, нарытой в котловане возле моего дома, очень удачно в этот исторический момент прираставшего двухэтажной пристройкой. Они обожгли руду на костре, добавив осколки Сихотэ-Алинского метеорита в качестве «громового железа», по народным преданиям, полного магической силы⁶. Затем раздробили руду и расплавили в печи – разожженной, разумеется, трением, а не какими-то там магазинными спичками, – и получили две железных заготовки, из которых выковали на наковальне два слитка – или, в случае менее умелого Терри, что-то вроде металлического «Тоблерона». Их отнесли Гектору Коулу, кузнецу и специалисту по мечам, чтобы тот сделал вожделенное церемониальное оружие. Вместе с Гектором у его печи в Мальборо Терри участвовал в ковке клинка. Когда Гектор наконец показал готовый меч, уже с рукояткой, Терри был заметно тронут и с трепетом рассматривал его на свету. Человеку, всю жизнь посвятившему работе с неосязаемым, создание чего-то настолько материального – причем дедовским способом – принесло неизмеримое удовольствие.

Знал ли Терри, как тяжело трудился Колин Смайт, чтобы отстоять его кандидатуру в рыцари? Конечно же знал. Ожидал ли Колин благодарности в трогательный миг единства автора и его давнего агента? Очевидно, нет. Колин, наверное, как никто другой, понимал, что это просто не в стиле Терри.

А может, теперь уже в стиле. Однажды, чуть позже, когда они шли по Лайбрари-сквер в Тринити-колледже, Терри отвел Колина в сторонку и – проследив, чтобы больше никто не услышал, – сказал: «Спасибо тебе, Колин. Словами не передать, как я это ценю».

И по-прежнему продолжалось творчество. А пока продолжалось творчество, продолжался и Терри Пратчетт. В 2008 году, впервые с 1986‐го, не вышло ни одного романа о Плоском мире – а ведь во многие предыдущие годы выходило по два, так что фанаты ощущали заметную депривацию. В 2009‐м Терри изо всех сил постарался компенсировать перебой в поставках, написав самый длинный роман о Плоском мире⁷.

В мае 1998 года, во время тура, посвященного «Последнему континенту», Терри ждал в аэропорту Ньюкасла рейс домой, в Саутгемптон. В своем отчете он написал: «По телевизору в зале ожидания показывали какой-то футбольный матч между людьми в красном и людьми в черно-белом. Я посмотрел минут пять – никогда в жизни не посвящал столько времени футболу. Казалось очевидным, что люди в красном разбираются в футболе лучше, но я решил никому не говорить».

Быстрая проверка выявляет, что видел Терри финал Кубка 1998 года, где «Арсенал» в красном победил «Ньюкасл» в черно-белом со счетом 2:0 благодаря голам Марка Овермарса и Николя Анелька. Так что люди в красном и правда разбирались в футболе лучше, и пятиминутный анализ Терри, основанный на многолетнем опыте категорического отказа смотреть любые спортивные соревнования, попал в точку. Может, уже тогда должно было стать ослепительно очевидно, что Терри Пратчетт – идеальный автор для 540‐страничного исследования этой игры и всего с ней связанного. Так или иначе, всего десять лет спустя он такое написал.

– Я понял! – объявил он однажды, ворвавшись утром в Часовню с торжествующим выражением на лице. – Самое важное в футболе – то, что дело не в футболе.

Это, конечно, давало Терри карт-бланш на любые вольности в романе – но тем не менее было правдой. У футбола есть своя культура, подразумевающая определенное поведение и преданность, простирающаяся далеко за пределы игры, которая якобы находится в ее центре. И это явно относится к Плоскому миру – где до сих пор, указывается в начале романа, проводится беззаконная уличная «Игра, Футбол именуемая, тако же Забава Бедняков»[84], как гласит древний мелкий шрифт⁸. И в любом случае эта книга говорит о спорте не больше, чем о профессорах Незримого Университета и самопознании свечного макальщика Натта, и отсылает к «Матчу дня» не больше, чем к «Ромео и Джульетте».

К этому времени способность Терри работать за клавиатурой оставила его полностью, но мы нашли программу распознавания речи в надежде, что, когда меня не будет рядом, он сможет хоть как-то переносить слова в компьютер. В свое время мы учили компьютеры говорить, неужели теперь не научим их слушать? Первая программа, которую мы попробовали, не продержалась и дня, прежде чем Терри в ярости ее удалил. По его словам, это было все равно что сидеть с игрушечным рулем на заднем сиденье: вертеть вертишь, но на направление движения не оказываешь ровным счетом никакого влияния. Справедливости ради, мы выбрали программу, по большей части предназначенную для хирургов, чтобы они могли делать короткие заметки, оставляя руки свободными, а не для романистов, пишущих полноценное художественное произведение об эволюции футбола в альтернативном мире. Однако, когда Терри публично пожаловался на свои мучения, с нами связался Клайв Хенсон, технический директор компании-разработчика TalkingPoint, вроде бы больше подходящей для нашей цели. Мы загрузили в программу тексты всех романов Терри и испытали как можно беспощаднее на длинных словах типа «мармелад», «гофрированное железо» и «Ветровоск» – причем с довольно воодушевляющими результатами. Мы вновь почувствовали себя истинными первопроходцами компьютерных технологий – хотя, как ни забавно, слово «pioneer» («первопроходец») программа то и дело понимала как «pie on ear» («пирог на ухе»). Но, не считая пары багов, TalkingPoint сослужила нам добрую службу и, что самое важное, позволила Терри немного дольше работать совершенно независимо⁹.

Но в основном «Незримые академики», как и все книги, начиная с «Ночной стражи», написаны под диктовку, когда Терри энергично тараторил слова, а я, как обычно, пытался угнаться за ним. Могу доложить, что в этой книге – в первый и последний раз за время моей работы в качестве личной TalkingPoint Терри – использовалась копипаста. Это было под конец романа, когда одаренный нападающий профессор Бенго Макарона заявляет, что если толпа собирается и дальше славить его традиционными хвалебными кричалками – «Макарона, Макарона лишь один, Макарона, он у нас непобедим»¹⁰, – то пусть будет так любезна включить его полное имя и список регалий, а именно:

«Макарона, профессор магических наук (Пугалоу), профессор КОТ (Чабб), мастер игры (Щеботан), старший специалист (п. ч. т.), д. ф. н. (блит), ДМСК, МК, профессор магических наук (Коксфорд), старший специалист по куроведению (Генуя, Университет Иана Завоевателя, Креветочный корпус, второй этаж), Primo Octo (дважды), старший специалист по блит-слудовому обмену (Аль-Хали), КФГСБ, возвратно-поступательный профессор блит-теории (Клатчский университет), профессор магических наук (Клатчский университет), Didimus Supremus (Клатчский университет), почетный профессор блит-субстратных определений (Чабб), заведующий кафедрой блит- и музыкальных наук (Щеботанский колледж для молодых девиц), лишь один…»

…И все сначала – и так больше полутора страниц.

Как ни весело было писать это в первый раз, я ни за что – ни тогда, ни сейчас – не стал бы печатать этот пальцеломный набор слов три раза подряд. Я просто скопипастил соответствующую часть. Терри довольно трогательно переживал, что читателям это покажется жульничеством – будто они смогут посмотреть готовую книжку на просвет и увидеть, что слова не честно напечатаны, а вставлены с помощью технологических хитростей. Но я недвусмысленно дал понять, что нам придется рискнуть.