Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 59)

А зачем, можете удивиться вы, Терри вообще требовалась квалифицированная академическая помощь – в его-то жанре? Что, фэнтези-романы проходят какие-то экспертные проверки? Он же все просто придумал, нет? Ну, в какой-то мере да. И в то же время буйное воображение – это хорошо, но, если хочешь увлечь читателя, твой вымысел должен неукоснительно следовать собственной внутренней логике. А уж если твоя цель в конечном счете – сатирическая, а твоя сатира – на мир, в котором мы живем, то, чтобы эту сатиру поняли, книга должна отвечать еще и логике реального мира. Вот что, оказывается, трудно в фэнтези: чтобы в него поверили, оно должно быть реальным.

Вот почему Терри звонил доктору Пэту Харкину и спрашивал, какой нужен момент силы, чтобы открутить человеку голову. Пэт был суперфанатом Пратчетта, ходившим на конвенты и собиравшим все сувениры, связанные с его книгами, а также доктором медицины и председателем приемной комиссии в Университете Лидса. И он также был одним из главных профессиональных консультантов Терри. Тот обожал ему напоминать, что, хоть Пэт и получил одну докторскую степень, сам Терри благодаря щедрости университетов, которые начали осыпать его почетными степенями в 1999 году и с тех пор не прекращали до самого конца его жизни, уже многократный доктор.

– Доктор Харкин? – говорил Терри, когда Пэт брал трубку. – Говорит доктор доктор доктор доктор доктор Пратчетт⁸.

А потом спрашивал, сколько ушной серы производит за жизнь средний человек. Ну или, опять же, какой момент силы нужен, чтобы открутить голову другому человеку.

Заключение Пэта по последнему вопросу – средний человек на это не способен.

– Но это будет делать орк, – сказал Терри.

Пэт задумался.

– Ты сам придумал этого орка, Терри… поэтому, что бы ты ни написал, это и будет правильным ответом.

– Но я хочу, чтобы это был правильный правильный ответ.

И вот в этом вся суть: в поиске правильного правильного ответа. Вот почему во время работы над «Держи марку!» мы целый день собирали из чего попало семафорную систему связи на полу Часовни, строили башенки из спичечных коробков – и в конце концов однозначно установили, что на каждой башне нужно по два человека, чтобы система работала так, как описано.

Но всему есть предел. Очень редко, но все-таки бывало, что Терри терял терпение в своих переговорах с логикой известного мира и вспоминал о праве писателя на хотя бы капельку художественной вольности. И Пэт Харкин об этом знал. На презентации DVD телеэкранизации «Цвета волшебства», проходившей в лондонском «Форбидден Плэнет», Терри, к своей большой радости, неожиданно увидел в очереди за автографом Пэта Харкина.

– А, Пэт, ты-то мне и нужен, – сказал он. – У меня вопрос: сколько времени тело должно провести в пещере, чтобы рассыпаться в пыль и развеяться?

Пока очередь ждала, Пэт думал, сколько считал возможным, и наконец заявил, что этого просто не может быть.

Когда он уходил, Терри крикнул вслед:

– А мне все равно. И может, и будет⁹.

Знал об этом и я. Узнал, когда мы с Терри поспорили из-за тарелки и горошины. Я уже давно у него работал. Мы обедали в деревенском пабе бабл-энд-сквиком – неизменный заказ Терри в таких случаях. У него появилась задумка для плоскомирского романа с рабочим названием «Черепаха останавливается». Великий А’Туин – звездная черепаха, несущая Диск, – занеможет. Это потребует исследовательской экспедиции внутрь черепахи, относительно чего Терри, разумеется, уже проконсультировался со знакомым зоологом Джоном Читти – бакалавром ветеринарии, доктором зоологической медицины, дипломированным биологом, членом Биологического общества и Королевской коллегии ветеринарных хирургов, ни больше ни меньше, – чтобы узнать, что именно можно увидеть, если отправиться внутрь черепахи. Но теперь насущным вопросом было, как именно волшебники Незримого Университета узнают, что Великий А’Туин болен? Мы перебрасывались идеями в кабинете и во время обеда в пабе. Может, по каким-нибудь магическим вибрациям, которые могут уловить волшебники? Нет. Слишком просто. Слишком похоже на звуковую отвертку Доктора Кто – то есть не вариант.

Тогда, предложил Терри, может, они заметят, что межзвездная черепаха стала медленней перебирать ластами, с какой-нибудь высокой точки на Диске?

Меня это озадачило.

– Терри, с Диска невозможно увидеть такое явление.

Терри не сдавался.

– Почему? Может, они сидят на Башне Искусства с телескопом.

– Нет, даже тогда они не увидят Великого А’Туина.

– Увидят, – сказал Терри. – Это же самое высокое здание на Диске!

– Все равно не настолько высокое, – ответил я. – Это так не работает.

Для иллюстрации я взял тарелку с остатками своего обеда и поднял между нами на кончиках пальцев.

– Так, моя рука – черепаха, тарелка – Диск, горошина на тарелке – башня. Невозможно, чтобы кто-нибудь с горошины увидел мою руку под тарелкой.

Терри все сильнее и сильнее обхватывал себя руками – это обычно довольно надежный признак того, что он вот-вот взорвется. И пожалуйста…

– Так! – крикнул он. – Это мой долбаный мир, что хочу, то в нем и творю!

На несколько секунд повисла тишина, как будто охватившая весь паб. А потом мы оба рассмеялись – отчасти из-за гениальности его довода, а отчасти из-за полной абсурдности всего, что творилось в последние двадцать минут в жизни двух взрослых людей.

Когда мы возвращались в свой творческий забой, когда утихали споры и находились правильные правильные ответы (или в них отпадала нужда), книга отправлялась редакторам Терри: в Великобритании – Филиппе Дикинсон, в США – Дженнифер Брель или Энн Хоппе, которые знали Терри достаточно хорошо, чтобы перезвонить ему так быстро, как это возможно, желательно – на следующий день, и дать отзыв на 80 000–100 000 слов, только что обрушившихся к ним во входящие. Время обстоятельных редакторских комментариев наставало потом, и первые звонки просто подтверждали, что книга получена, прочитана, а если повезет, то и понравилась. Во время этих звонков я наблюдал за Терри с другого конца комнаты и видел, как он молча слушает и изредка говорит «о’кей». В конце концов он вешал трубку, смотрел на меня и объявлял:

– И снова нам все сошло с рук.

И возвращался к новому роману, где уже было написано несколько тысяч слов.

В сентябре 2001‐го – я тогда проработал чуть меньше года – Терри и Лин отправились в отпуск. Не считая Рождества, это был первый случай с моего появления на орбите Терри – включая мой период в Colin Smythe Limited, – когда он взял хотя бы день выходного, не то что несколько недель¹⁰. Это казалось историческим моментом. Тем летом Терри уже заговорил о том, чтобы «сбавить обороты» – а то и уйти из литературы. Казалось, три книги того года довели его до истощения. Он сказал, что возьмет перерыв и, пока будет в Австралии, хорошенько подумает о будущем. «Ты можешь не волноваться, – сказал он сухо. – Говорят, каждый может написать хотя бы один роман»¹¹.

Они с Лин полетели в Сидней, а потом на курорт «Сейлс Ин Дезерт» в двух шагах от знаменитого священного места аборигенов – Улуру, ранее известного как Айерс-Рок. И вот там наконец, после стольких лет тяжелого труда, Терри расслабился, удалившись от мира. Закончив же расслабляться, удалившись от мира, – возможно, это даже заняло у него целый день, – он уселся в теньке и начал читать правки «Изумительного Мориса», присланные в Часовню за неделю до его вылета. А закончив с ними, он начал роман с рабочим названием «Лес разума».

В середине его отпуска, 11 сентября, террористы протаранили на самолетах башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Не лучшее время, чтобы быть вдали от дома. Терри позвонил мне, и я поспешил найти им ближайший рейс обратно в Англию.

Мир все еще казался зыбким и нестабильным полтора месяца спустя, когда Колин позвонил с грустным и неожиданным известием о смерти Джоша Кирби. Он чуть-чуть не дожил до 73.

В первый раз я поехал в студию Джоша неподалеку от Дисса в Норфолке с некоторыми ожиданиями, основанными на том немногом, что я о нем знал. Я знал, что он водит красный «Порше» и живет в особняке под названием «Старый Приходской Дом». Еще я знал, что его иллюстрации украшают обложки десятков бестселлеров, многие из которых написал Терри Пратчетт. Я воображал, что он живет на широкую ногу.

На самом деле «Порше» оказался древним и облезлым 927‐м (его номер оканчивался на S, а значит, зарегистрировали его не позднее 1978 года), а особняк – деревянным оштукатуренным домом начала семнадцатого века, очень милым, но ветхим, возможно даже, сохранившим оригинальную кухню с отполированным ногами полом из каменных плит. Во входной двери был по меньшей мере десяток замочных скважин, так часто меняли замки. Джош, неизменно в одном костюме – джинсы, джинсовая рубашка и дезерты, – рисовал в бывшей кладовке, только при дневном свете. Мольбертом ему служила стопка старых газет с прислоненным к ним холстом. У стен по всему дому стояли – иногда трехфутовым слоем – оригиналы картин, потому что он не мог заставить себя с ними расстаться, хоть кое-кто и заплатил бы за них тысячи фунтов. На этих картинах лежала рукописная табличка: «Другие плакаты, как эти, – 50 пенсов», чтобы ввести в заблуждение грабителей. Каждую обложку Джош делал от месяца до шести недель. По его словам, он получал 750 фунтов за издание в твердой обложке и 750 – за издание в мягкой. На момент смерти этот замечательный человек и успешный коммерческий художник, чьи работы мгновенно узнают миллионы читателей по всему миру, зарабатывал меньше порога подоходного налога.