Роб Берт – Проекция (страница 2)

На мостике раздался сдавленный кашель. Это был Артём. Откашлявшись, он откинулся в кресле, и его тело обмякло, а лицо было мокрым от слёз и слюны. Грудь неестественно ходила ходуном, ловя воздух, которого, казалось ему, не хватало.

– Боже… – выдохнул он, и это было не восклицание, а стон. – Боже мой…

Шотт игнорировал его. Его пальцы, быстрые и точные, уже летали по сенсорной панели, вызывая потоки сырых данных, сдирая с системы все покровы. Температура корпуса. Состояние полевых узлов. Энергопотребление. Каждый параметр, каждый показатель…

– Отчёт. Быстро. Все системы. – Его собственный голос прозвучал так хрипло, будто он целый час орал в пустоту, а не молчал.

Посыпались голоса, перебивая друг друга, срываясь на фальцет, на смех, на истерику.

– Поле стабилизировано, коллапс завершён! – крикнул кто-то, и в голосе было исступление, а не простая радость.

– Все системы в зелёном, повреждений нет, чёрт возьми, повреждений НЕТ! – это был инженер с энергоотсека, и он почти рыдал.

– Координаты… – голос Артёма вдруг стал чистым и ледяным. – Точное попадание в целевую область. Чувствую привязку… будто встал в готовый паз. Погрешность… – Он замолчал на секунду, и эта пауза была страшнее крика. – Господи. Погрешность менее километра. Навигационный ИИ выдаёт ошибку. Считает данные невозможными и требует перезагрузки.

– Временное рассогласование с Землёй… – это Лиза, хронометрист, её голос дрожал, но говорила она чётко. – Статистический ноль. Эффекта близнецов… нет. Его нет, капитан. Как мы и предполагали для нелокального перемещения. Парадокс разрешился.

Шотт слушал, впитывая цифры. Они были… идеальными, безупречными… слишком… По всем моделям, по всем симуляциям, первый прыжок должен был быть дёрганным, грязным и сопровождаться сотнями микроскачков, сбоев, отклонений в навигации и всплесками в защитных полях. А они прибыли словно поезд по рельсам, точно по расписанию, секунда в секунду. Без сучка и задоринки… без единого намёка на сопротивление реальности…

Где-то глубоко внутри, где должна была вспыхнуть радость, разливалась ледяная тяжесть. Она не давала свободно вздохнуть, предупреждая, что что-то не так. Вселенная не дарит таких подарков. Это невозможно. Либо наши модели – это всего лишь детский лепет, и мы не понимаем ничего в устройстве мира. Либо мы уже часть чьей-то готовой модели. Значит, ошибка не техническая, а логическая, и в расчётах упущено что-то важное и чудовищное по масштабу.

– Нуллификаторы, – его голос прозвучал сухо и жёстко. – Ваш отчёт. Сидоренко.

Сначала в канале связи была абсолютная тишина. Никаких фоновых шумов, только молчание. Через несколько секунд появились помехи, за ними равномерное сипение, которое внезапно прервал резкий кашель. Звук был глухим и сдавленным, как при затруднённом дыхании.

– Сидоренко? Что там у вас?

– Э… – голос Сидоренко был не просто странным, а словно сбитым с толку и лишённым профессиональной скорлупы. – Шеф, тут… вроде всё в норме. Поле выдержало. Иглы не коснулись. Никаких столкновений.

– Но? – Шотт не повысил тон. Он его заострил.

Ещё пауза. Более долгая и подозрительная.

– Шеф, можно вас? Лично.

Шотт почувствовал, как тот холодный комок в груди начинает пульсировать и становится тяжелее, вытесняя воздух. Он откинулся в кресле, с силой, почти со злостью вытер лицо ладонью. Кожа под пальцами была влажной и холодной.

– Говорите. Все слышат, – сказал он, глядя прямо через экран на мраморный шар Эпиметея.

Сидоренко тяжело вздохнул. Вздох разнёсся по мостику, перебив на миг гул систем.

– Это не по протоколу, я знаю. Но… Костя Коваль с третьей смены. У него… – Голос снова споткнулся. – После выхода из коллапса он минут пять просто стоял. Молча. Потом подошёл, шеф. Белый как эта стена. Говорит…

Голос Сидоренко прервался резко, будто ему перекрыли кислород, вцепившись в горло.

– Что он говорит? – спросил Шотт тихо, почти интимно, но так чётко, что вокруг него все, даже Артём, замерли.

– Он говорит, шеф… что в момент перехода. В эту самую… херь, когда всё плывёт и рвётся… Он на секунду… Он не просто ничего не видел. Он наоборот… увидел.

– Что увидел? – Шотт уже знал ответ. Он знал его с того момента, как увидел идеальные цифры на экране. Но ему нужно было услышать.

– Город, – прошептал Сидоренко. Слово прозвучало так, будто его произнесли прямо здесь, а не передали по радиоэфиру. – На планете, внизу. Чёткий, ясный, как на экране высокого разрешения: башни, купола, улицы – всё геометрически правильное, чистое. Но совершенно пустой, до жути. Солнце светит, а в окнах – сплошная темнота. Говорит он об этом уверенно, как о неоспоримом факте.

На мостике наступила тяжёлая и напряжённая тишина. Её заполнял лишь низкий и монотонный гул работающих генераторов, который не прекращался ни на секунду. Шотт медленно, с чувством невероятной тяжести, поднял глаза к главному экрану. Туда, где висел этот бледно-голубой, слишком правильный шар. Эпиметей.

«Идеальный прыжок и точечное видение – это не два сбоя, а скорее всего одна аномалия».

Он смотрел на него теперь, как на мишень в тире. Мишень, в которую они попали с невозможной точностью.

«Информационный шум – это помеха в рабочем контуре. Если начнут обсуждать, то внимание команды расфокусируется, что чревато… Надо пресечь сейчас же».

Он сглотнул. Горло было сухим, как пепел.

– Нервная галлюцинация, – сказал он голосом, не терпящим возражений. Тоном, который он оттачивал годами на скептиках, дураках и трусах, пока он не стал частью его личности. – Стандартный сбой нейровосприятия при квантовом коллапсе. Предсказуемое и изученное явление. Его уже сотню раз описывали в симуляторах и на нейрографиках. Паника оператора, ничего более.

Он сделал паузу, дав этим казённым, мёртвым словам повиснуть в воздухе, чтобы экипаж их впитал. Потом добавил, отчеканивая каждое слово:

– В рабочий протокол не вносить. Внесите в мой служебный журнал, гриф «нейрофизиология». И чтобы я больше об этой ерунде не слышал. Все на послеполётный анализ. У нас два месяца до финального сближения. И нам есть над чем работать.

Он сделал микро-паузу, его взгляд скользнул по экрану, где светился индикатор открытого канала с нуллификаторами.

– Сидоренко, – добавил он уже более обыденным, служебным тоном, – вашего человека, Коваля, после осмотра медиками – ко мне. Для формального опроса по нейрофизиологическому инциденту. Всем – заниматься своими обязанностями.

Он щелчком отключил общий канал. На мостике сразу зашевелились, заговорили вполголоса, а потом уже громче начали обсуждать прыжок. В голосах звучала неподдельная радость, кто-то нервно рассмеялся. «Мы сделали это!» – выкрикнул кто-то. Посыпались хлопки по плечам и объятия. Люди не могли сдержать эмоций, ведь они действительно преодолели невозможное.

Андрей поднялся, и его движения, как всегда, были чёткими и экономичными.

– Артём, примите командование на мостике. Светлана, сверьте все показания с эталонными симуляциями. Отчёт через час.

И, сделав несколько шагов, он вышел в коридор. Дверь за ним закрылась, оставив за спиной гул празднования. Здесь, в нейтральной тишине служебных отсеков, его лицо наконец обнажило ту самую тяжесть, которую он не позволил себе на мостике.

«Идеальный прыжок и видение города».

Он твёрдыми шагами пошёл к своей каюте, уже прокручивая в голове первый и главный вопрос, который задаст нуллификатору.

«Так что же ты там на самом деле увидел?»

Глава 2. Конструктор

Первый день экспедиции подходил к концу. Свет в коридорах погас. Осталась только синяя подсветка у пола. Андрей за день проверил все отделы. Теперь он шёл для личных разговоров. Надо было увидеть лица один на один, а не сухие отчеты. Заходя в медблок, он увидел Лину сидящей за столом, уронившей голову на сложенные руки. Ее спина под белым халатом была сильно напряжена. Она услышала шаги и подняла лицо. Глаза были красные, веки опухшие. Она посмотрела на него, и в этом взгляде не было ничего профессионального. Только усталость и тревога.

– Андрей.

Он подошел, прислонился к стойке с инструментами и вопросительно приподнял бровь.

– Все плохо, – сказала она. Голос сорвался на хрип. – У всех давление и тахикардия. Артема рвало полчаса и я вколола ему седатив. Это все постстресс.

Она замолчала, потянулась к стакану с водой, но не стала пить.

– Это не главное. Главное началось сейчас.

– Что именно?

– Память. У кустода Мишина. Он не может вспомнить лицо жены. Говорит, оно плывет, как в тумане. Я дала ему нейростимулятор, но не помогло. А потом показала случайный чертеж гравитационного якоря. Он воспроизвел его идеально. До последнего болта. У него стирается личное. А рабочее… рабочее становится четким. Как будто его мозг оптимизируют.

Шотт молчал.

– Но есть и другие странности, – Лина встала, прошлась до стены и обратно. Халат болтался на её худых плечах. – У меня, у Саши из навигации, и у лаборантки из биологии. Сразу после прыжка, когда мы отрубались. Один и тот же бред. Не сон, а ясная картинка. Пустой коридор. Идеально ровные стены, прямые углы. Мы втроем описали его одинаково. Это не галлюцинация. Это данные, которые нам кто-то загрузил.

Она остановилась перед ним и сжала руки так, что ногти впились в ладони.

– Что я должна делать, Андрей? Вносить в отчет «коллективные галлюцинации»?