Рия Радовская – Воля владыки. У твоих ног (страница 35)

— Отец был мудр, — сказал Асир, испытывая застарелую, привычную грусть. — Они оба были мудры, и отец, и мать, каждый по-своему. И оба давали мне больше, чем я заслуживал. Сильный — не сломается. А слабый… Слабым я быть не хотел. Ты тоже не хочешь. Поэтому скажи мне сама, заслуживаешь ли ты наказания за то, чего едва не сделала?

— За то, что сделала, — поправила Лин. — Помыслы не караются, только действия. Она рылась в моих вещах, а я подняла на нее руку. Да бездна забери, меня от нее оттаскивали! — Она вдруг замерла, сквозь хрупкое спокойствие полыхнул ужас. Спросила ровно: — И что у вас полагается… за такое?

— Ты ведь знаешь, какое наказание сераль считает самым страшным, — Асир не спрашивал, он чувствовал: да, Лин знает, и этот ужас в ней — от мысли о казармах. — Но еще ни одна анха не оказалась там за первый и единственный проступок. Там те, кто не понимает очевидных вещей. Кому не помогает ни второй, ни третий шанс. Таких не будет ни здесь, ни внизу. А ты отправишься в карцер до утра, так же, как и Нарима, — Асир усмехнулся. — Темнота и одиночество вряд ли могут тебя напугать, но ты уже жалеешь о том, что случилось, и не потому, что боишься наказания. Большего мне не нужно.

Лин глубоко вздохнула и вдруг снова, всего на несколько мгновений, прижалась лбом к его плечу. Не желание быть ближе, не просьба о защите, скорее, выражение благодарности. За то, что ее тоже слышат и понимают. А еще она вдыхала запах, так же как пила ледяную воду на ярмарке — не затем, чтобы напиться впрок, не жадно, как умирающий от жажды, а просто радуясь каждому глотку, потому что вкусно и хорошо.

— Я хочу посмотреть на то, что не должна была лапать Нарима, — сказал Асир. — Мне достался всего один измятый листок, но их ведь больше, так? Вопрос в том, хочешь ли ты, чтобы я это увидел, или тоже вцепишься в горло?

Лин встала, подошла к кровати, опустилась на колени и, нагнувшись, пошарила рукой по полу. Объяснила, не оборачиваясь:

— Вроде куда-то сюда улетел. Меня держали, сразу не подняла.

Она не понимала, насколько провокационно сейчас выглядит, а Асир не мог решить, сказать ей об этом или промолчать. Нет, говорить, пожалуй, не стоило. Но в удовольствии смотреть он не смог себе отказать. На четвереньках с оттопыренной задницей, обтянутой мягко сияющим рыже-коричневым шелком… Лин потянулась, прогнувшись, и тут же легла на пол, подаваясь вперед.

— Ага, вот! — она выползла из-под кровати, поднялась на колени и вдруг замерла, встретившись с Асиром взглядом. Сглотнула, зажмурилась на несколько мгновений. И на те же несколько мгновений плеснуло густым, острым запахом тяги — плотской, почти животной. Лин дернула головой, словно отгоняя назойливого овода. Похоже, ее зверь, взбудораженный дракой, вовсе не собирался успокаиваться, и его реакция на кродаха — вполне определенная.

Осталось дождаться, когда сама Лин поймет и примет эту реакцию.

— Вот, владыка. Вы можете… посмотреть, — почти шепотом выговорила она, протягивая толстый блокнот.

Посмотреть было на что. Сначала шли записи об анкарах, несколько страниц — Лин, видимо, откопала в библиотеке трактат почтенного Джаруда аль Садаха и решила выписать себе то, что показалось важным. Потом записей стало меньше, но появились рисунки. Лица, лица. Знакомые и нет. Лалия — надменная, презрительно кривящая губы, задумчивая. Хесса — вполоборота, будто бежала куда-то и обернулась на бегу. Профессор, как там его? Несколько смеющихся незнакомцев, о которых Лин пояснила, поймав вопросительный взгляд:

— Ребята с работы.

Но больше всего здесь было Асира. Непривычные выражения — зеркала лгут, в зеркале не увидишь себя так, как видят другие. Вот он смеется, вот — говорит что-то презрительное или гневное, а здесь — смотрит с веселым, искренним любопытством. Ест плов, облизывая пальцы. На нескольких листах черты были едва намечены, зато взгляд — обжигал. Были рисунки, где он с Адамасом, и отдельно Адамас. Исхири — много Исхири, и Асир невольно улыбнулся, рассматривая морду молодого анкара: чем-то неуловимым тот походил на Лин, раньше он этого не замечал, а сейчас — удивился, как мог не видеть очевидного.

Кое-где рисунки перемежались короткими записями — фраза, две, иногда и вовсе два-три слова. Последняя заставила поднять взгляд и пристально всмотреться в глаза так и сидевшей на коленях Лин. «Пошла бы я через пустыню за надеждой?»

— Ты хорошо рисуешь, — сказал Асир. — Очень хорошо. Если захочешь, покажи Лалии, ей будет приятно.

Он вернул блокнот и поднялся. Общение анх с цветущим жасмином или с книгами — куда их там отправил Ладуш? — затянулось.

— Идем, отведу тебя в подземелье, и возьми что-нибудь, по ночам там прохладно.

Лин сдернула с кровати одеяло, свернула и, шагнув к Асиру, тихо сказала:

— Я готова.

Глава 22

Лязгнул засов, и Лин обняла темнота. Что-то разглядеть, вернее даже — угадать можно было лишь у самой двери, куда проникало немного тусклого света из коридора. Здесь стояло ведро с крышкой — в одном углу, а в другом — крохотный, не больше табуретки, столик, на котором едва помещались кувшин с водой, глиняная кружка и пустая сейчас миска.

Лин вздохнула, невольно принюхиваясь, вслушиваясь, подключая все доступные чувства, кроме зрения. Тихо. Пахнет пылью, камнем и металлом. Спокойно. Безопасно.

Она даже засмеялась от этого ощущения: в карцере — и безопасно; но тут же затихла, потому что разбивший глухую тишину смех звучал странно, почти жутко. Это место требовало безмолвия. Звукоизоляция здесь была отличной — специально, наверное, так делали, чтобы крики и вой из карцера не тревожили нижних… и наоборот.

Нижние. Тоже анхи, нижний гарем, как пренебрежительно отзывались о них в серале. Пренебрежительно и одновременно с глухим, затаенным страхом. Оказаться внизу — участь тех, кто разгневал владыку, перестал отвечать его запросам и запросам приближенных, тех, кто просто не дотягивал ни красотой, ни сложением до анх сераля. Внизу мог оказаться кто угодно. Пользовалась ими в основном дворцовая стража, и кродахи, и клибы — те клибы, конечно, которым было дело до плотских утех. Лин слышала, что у них есть своя часть сада, туда выводит вторая, закрытая для остальных лестница из подземелья, слышала, что не так уж плохо там живется, но, конечно, не так, как наверху. И владыка туда не спускается никогда.

Нижние были пугалом, ночным кошмаром, но им было далеко, ой как далеко до анх из казарм. Век тех был коротким и пугающим. Там не было ограничений и запретов, и если уж кродахам разрешалось взять себе анху, они использовали разрешение по полной, столько, сколько хотели и так, как хотели. Оказаться в казармах значило подписать себе смертный приговор. Надеяться можно было только на удачу — что сжалится или заинтересуется кто-то из рядовых, возьмет себе, поставит метку или хотя бы придержит остальных, оставив анху в личное пользование. Если очень-очень повезет.

Неудивительно, что Нарима так перепугалась.

Да что там, Лин и сама готова была упасть на колени и умолять, стоило представить, что отправят в казармы. Что угодно, любое другое наказание, лишь бы не к кродахам, которым плевать, кто она и чего боится. Хотя она ведь и не знает, какие здесь еще бывают наказания. Есть ли вообще уголовный, гражданский и семейный кодекс. Но для анх сераля, похоже, единственный закон — воля владыки, и к Лин владыка был сегодня добр.

Лин обошла камеру, ведя рукой по стене: гладкий, хорошо обработанный камень, никакой влаги, мокриц и плесени, ну да, здесь же не Утес, откуда взяться незапланированной сырости? В одну из стен вделаны металлические кольца — для цепей? Если и так, цепи, видимо, приносили для каждого требующего того случая.

Ни лежанки, ни хотя бы соломы или дерюги на полу. Лин представила Нариму в такой же камере где-то по соседству и впервые почувствовала жалость. Сама она была почти довольна: тишина и запертая дверь искупали все неудобства, а взятого с собой одеяла хватит для комфортной ночевки.

Она накинула одеяло на плечи и села, прислонившись к стене. До ночи еще долго. Даже до ужина, а обед, кажется, пропустила за дракой. Лин поморщилась: вспоминать собственный срыв было стыдно и неприятно. Особенно после рассказа владыки. Вот что бывает, когда даешь своему внутреннему зверю слишком много власти. Но соблюдать равновесие пока получалось плохо. Контролировать, держать на жестком поводке и в наморднике — легко, но так никогда не получится договориться, а договориться Лин хотела. Правда — хотела.

Владыка был мудр, хоть и умел хлестнуть словом наотмашь. Адамас тоже был по-своему мудр, а Исхири помогал уже тем, что был рядом. Так что… Если не душой и сердцем, то хотя бы разумом Лин уже приняла своего зверя, и теперь пыталась его понять. Понять — это было сложнее, чем просто смириться с его существованием. Лин думала, у нее есть еще время для этого, как минимум до первой течки. Оказалось — нет. Зверь поднимал голову и заявлял права на собственное мнение. Он не умел и не считал нужным сдерживаться. В ответ на агрессию или нарушение личных границ рвался вцепиться в глотку. Сам определял равных, сильных и слабейших, опасных и жалких. Лин не всегда была с ним согласна, но повлиять на его оценку никак не могла, только принять к сведению.