Рия Радовская – Воля владыки. У твоих ног (страница 34)

— Лин? — окликнул Асир, не оборачиваясь.

— Она рылась в моих вещах. Я вернулась… с прогулки и застала ее здесь.

«От Исхири», — прозвучало несказанное, значит, она так и не рассказала в серале, отметил Асир.

— У тебя нет здесь твоих вещей! — выкрикнула Нарима. — Все принадлежит владыке!

— И это значит, что ты копалась в моих личных вещах, Нарима? Тайком, как вор, вместо того чтобы просто спросить?

— Она не сказала бы! Она никогда ничего не рассказывает! Я не хотела, владыка, я не…

— Врешь, — Нарима дернулась, будто ее хлестнули плетью, и еще крепче сжала руки. — Ты хотела напиться запрещенного эликсира, ты хотела рыться в вещах другой анхи, ты хотела…

— Владыка!

— Сейчас ты встанешь и пойдешь к Ладушу. Сама пойдешь. Выпьешь чаю с успокаивающими травами и скажешь, что я велел отвести тебя в карцер до утра. Там ты подумаешь, и я верю, Нарима, — поймешь, что сделала не так. И больше никогда не повторишь ошибок. На твоем счету их уже две. Ты ведь понимаешь, что это значит?

Нарима запрокинула голову. Взгляд у нее плыл, зрачки ширились от восторга и возбуждения. Она расцепила руки, поднялась, пошатываясь, будто пьяная. Сказала тихо и благоговейно:

— Я все сделаю, владыка. Мне так страшно. Не отсылайте меня к нижним, пожалуйста.

— Если ты однажды попадешь к нижним или в казармы, это будет только твоя вина, Нарима.

— Да, владыка. Да. Я знаю.

Она вышла из комнаты, одурманенная запахом, успокоенная и почти счастливая. Асир, хмурясь, потер лоб, взял с кресла подушку, кинул на пол, уселся на нее и только тогда посмотрел на Лин. Сказал, стараясь выглядеть серьезным:

— Ну что, любительница драк и несостоявшаяся убийца. Рассказывай.

Лин запрокинула голову, прижавшись к стене затылком. Медленно вздохнула, несколько раз сжала и разжала кулаки.

— Еще немного, и я правда могла убить. Спасибо, оттащили. Тварь ревнивая. Знали бы вы, как мне здесь не хватает двери и крепкого запора на ней. Шоу «напоказ», чтоб его наискось и поперек! — Поморщилась: — Плевать на вещи, владыка. Она права, у меня нет ничего своего, а ваш подарок не здесь. Но она лапала то… — Лин запнулась и вдруг покраснела, вся, от ушей до ключиц над плотным белым лифом и до голой полоски живота между лифом и поясом. — То, что не для ее лап.

Асир приподнял брови. Лин никогда не злоупотребляла ни трущобными словечками, ни подзаборной бранью, и с Даром не общалась, чтобы набраться у него. Непонятно, откуда вдруг такое вылезло. Хотя… Не о том стоило сейчас думать. Потом — возможно.

— Ты правда убила бы ту, кто как ребенок перед тобой? Кто беззащитен и не сможет ответить ничем, кроме крика и ногтей? Ты убила бы такую, старший агент Линтариена?

Лицо Лин исказилось, она всхлипнула и съехала по стене на пол. Села, прижав колени к груди, и только тогда ответила, вскинув на Асира больной взгляд.

— Со мной что-то не то творится. Чтоб я когда прежде… По морде дать за такое — это святое, без вопросов. Припугнуть, пообещать в другой раз руку сломать, и никакого другого раза не будет с гарантией. Не понимаю, что меня накрыло. Надышалась каких-то выхлопов, чтоб их! Полсераля истеричек, и я туда же, как будто они заразные. — Она сжала кулаки — костяшки побелели, остатки злости ушли из запаха, сменившись острой, мучительной виной и страхом. — Я вот думаю, вдруг это… ну, оно? Гормональный взрыв, все такое? Вдруг дальше хуже будет? Видала я анх с поехавшей крышей, бездна упаси.

— Иди сюда, — позвал Асир. — Ты не только надышалась, ты еще и набралась всякого. С Дикой Хессой, что ли, переобщалась? Иди ко мне, — повторил он, протягивая руку ладонью вверх. — Если бы захотела, ты могла бы свернуть Нариме шею, могла бы придушить ее так, что вряд ли тебя успел бы кто-то остановить. Нет, ты не хотела убивать, но ты была очень зла.

Лин поднялась с усилием, как будто каждое движение давалось ей тяжело. Прошла через комнату, схватилась за протянутую руку, прерывисто вздохнула и села, привалившись всем телом, уткнувшись лбом в плечо. Дрожала, дышала неровно, Асир гладил ее по спине свободной рукой, а она вздрагивала, будто давила в себе рыдания.

— То, что ты чувствуешь, нормально, — тихо говорил Асир. — В этом нет ничего дурного и ничего страшного. Просто ты не привыкла к такому, не научилась справляться со своим зверем тогда, когда учатся другие. Кто-то выпускает его криками, кто-то слезами — тебе кажется странным и то, и другое. Ты боишься. Не бойся, приручи его. Тебе хватит сил. Он ждет этого всю жизнь, он скучает, он часть тебя, усыпленная, запертая в клетке. Теперь он пробуждается, и это пугает вас обоих. Он не умеет жить вообще, а ты не умеешь жить с ним. Это будет непросто, но ты справишься. Разве тебе не нравятся сложные задачи?

Асир коснулся губами встрепанной макушки. Лин успокаивалась в его руках, не так, как Нарима, гораздо медленнее, потому что была сильнее, разумнее, опаснее, не умела и не хотела зависеть от кродаха, а привыкла справляться сама. Нюхать начальника и довольствоваться этим. Асир посмеялся бы, если бы не понимал отчетливо: ничего смешного в этом нет и не было никогда. Будто такой малости могло хватить нормальной анхе. Но Лин хватало. А Асир не хотел давить на нее, не хотел опьянять и лишать способности думать, оценивать и принимать решения. Все должно было происходить само, постепенно, так, как и задумано природой, без вмешательства посторонних, без изобретенных клибами препаратов.

— Я уже привыкла к мысли о течке, — сказала вдруг Лин, глухо, напряженно, будто через силу. — В конце концов, в самой вязке нет ничего страшного, а то, что мозги отшибает, так я ж под присмотром буду. Но если без течки такое… Не хочу превращаться в психованное дерьмо. Я ведь сейчас даже вспомнить не могу толком, что было. Увидела, как она мой блокнот листает, и все. Пелена перед глазами. Не знаю, как я, а мой зверь точно был очень зол. В горло бы вцепился не глядя. — Она то ли всхлипнула, то ли это был смех: — Кажется, в горло и вцепилась. Удивительное единодушие с моим зверем, что скажете?

— Скажу, что он сильнее тебя и будет сильнее до тех пор, пока ты не примешь его, не попробуешь быть с ним на равных, а потом не научишься контролировать. Я не посоветовал бы этого другой. Большинству анх это не нужно, их такому не учат. Потому что их зверь с рождения и до смерти — их единственная защита. Но ты привыкла защищать себя сама. Скажи я тебе, чтобы ни о чем не думала, не пыталась ничего контролировать и, боюсь, в моем серале могло бы появиться несколько трупов. Тот, кто не обделен властью, или силой, или дополнительными возможностями, в первую очередь должен думать о последствиях, если он все еще человек.

Лин кивнула. Медленно, очень медленно дыхание становилось ровнее, успокаивался запах, вновь делаясь почти незаметным — хотя нет, все равно оставался сильнее, чем прежде. «Значит, больше не боишься течки?» — Асир задержал ладонь на шее и не вернул на спину, а зарылся во встрепанные волосы, притянул к себе. Перебирал пальцами пряди, в полумраке комнаты казавшиеся темными, ждал.

Наконец Лин окончательно успокоилась, и он заговорил снова:

— Когда-то я едва не убил свою первую анху. Кродахи созревают раньше, и в голове еще нет ничего, кроме жажды обладания. У меня в голове было больше: я уже тогда носил титул наследника, отец видел во мне преемника, мне было позволено все, без ограничений. И я чуть не убил ее. Просто потому что мог. Потому что нравилось чувствовать свою неограниченную власть. Смотреть, как она извивается подо мной, слушать, как кричит от боли, и видеть, что никакая боль не затмит удовольствия — животного наслаждения, которое она испытывала, когда я брал ее так, как хотел. Мне нравилось, как она хрипит, когда я пережимаю ей горло, как закатываются ее глаза, как она беспомощно хватает воздух, каждый глоток которого может стать последним. Это было прекрасное чувство, мой зверь был счастлив, а я мог все.

Отец запер меня в карцере. После того, как я вырвал из стены цепи, вывихнув обе руки, после того, как ободрал ногти о стены и помял дверь из цельного дерева и металла, ничего не изменилось. Я просидел так еще неделю — до конца первого гона, мог бы и умереть, и сойти с ума там. Потом просидел еще неделю, и еще. Отец не выпускал меня месяц. А я не понимал, почему. Я не собирался душить своего зверя, не хотел контролировать его, потому что мне нравилось то, что он чувствует. Власть, возможности, сила. Нравилось все. Отец смотрел на меня так, как не смотрел на самого последнего преступника. Он ничего не объяснял, потому что я бы не услышал. Должен был понять сам. И однажды я понял. Мне понадобилось очень много времени. Но я был юным, глупым, злым и самонадеянным. Ты другая, ты слышишь меня.

Лин слышала. Она подняла голову и смотрела, и в ее глазах не было ужаса, хотя Асир почти ждал этого. Ужаса, отторжения, хотя бы настороженности.

— Ваш отец был… — она замолчала, и теперь Асир уловил изменение: да, ужаса не было, но на какое-то почти неуловимое мгновение появилась боль, а потом… Потом Лин закрылась. Стала спокойной и собранной.

Он мог бы вызнать все, давлением или лаской, но то, что должно быть сказано, рано или поздно скажется само. Лин доверяла ему, а значит, для такой реакции имелись особые причины.