Рия Миллер – Симфония безумия: Реквием по лжецам (страница 8)
Черные ворота с позолоченными скрипичными ключами скрипели, будто ангелы-хранители, уставшие от земных грехов. Особняк Лейманов – трехэтажный великан в стиле неоготики – нависал над обрывом, словно надгробный камень, готовый в любой момент рухнуть в пучину. Внизу волны яростно бились о скалы, их шипение сливалось в четкое: «Уходите». Дождь наконец прекратился – словно ангелы выплакали всю боль утраты. Но ветер продолжал выть в щелях старых стен, предвещая новую бурю – такую же неотвратимую, как и эта встреча.
Когда Валери первой выбралась из черного автомобиля, ветер тут же начал рвать ее траурную вуаль, словно хотел сорвать последнюю маску приличия, обнажив сырую правду под ней. Адриан же вышел следующим из машины, механически поправляя галстук. Он выглядел безупречно-безразличным, будто особняк здесь служил лишь декорацией к очередному светскому рауту, а не местом траурной церемонии – события, вызывавшего в нем отвращение предстоящей театральностью горя.
Его темные волосы, уложенные с холодной точностью, контрастировали с мраморной бледностью кожи. Зеленые глаза – выцветшие, как шелк старых портьер – скользнули по фасаду с оценкой аукциониста, разглядывающего лот.
– Ну разве не уютно? – Он указал взглядом в сторону горгулий на карнизах. – Особенно трогает заботливость хозяев. Не просто украшения, а система безопасности. Надеюсь, сегодня они не на дежурстве?
Валери молчала. Ее взгляд застыл на часах башни, где стрелки подошли к 5:17. Время смерти маэстро. Время, когда остановился ее мир. Ледяной холод пробрался под кожу – точно так же, как в тот вечер. В руках она сжимала ключ и конверт, шершавый от ее нервных пальцев. Последнее письмо. Последние слова маэстро.
Между ними – пропасть в пять лет. Пять лет молчаливой войны. Пять лет, которые должны были стереть все, но лишь вбили боль глубже.
– Ты все еще ненавидишь меня, – не спросила, а констатировала Валери. Ее голос звучал ровно, как лезвие.
– О, я? – Адриан искусственно ахнул, поправив перчатки и сделав шаг к ступеням. – Я просто обожаю людей, которые растворяются в никуда на несколько лет, а потом появляются на похоронах хоть и с опозданием, но с видом "простите, я не умерла, это недоразумение".
Но в его глазах на миг что-то дрогнуло. Нет, не раскаяние. Слишком честно для него. Разве что усталость от этой игры.
Валери впилась ногтями в конверт. Ненависть? Да. Но под ней еще что-то опаснее. Тоска по тому Адриану, который когда-то смеялся, когда она фальшивила на его скрипке в скромной музыкальной комнате с потрескавшимся лаковым полом. Теперь ее каблуки ступали по паркету из черного эбенового дерева, где инкрустированные серебром скрипичные ключи при ближайшем рассмотрении складывались в стилизованные пистолеты.
Зал особняка Лейманов встретил их роскошью, в которой чувствовалась угроза: хрустальные люстры дрожали, как нервные свидетели, бросая блики на стены, обитые шелком с вытканными золотом нотами. В центре стоял рояль с зеркальной полировкой, – на крышке которого лежала посмертная маска – не серебряная, а из какого-то странного металла, меняющего цвет в зависимости от угла зрения, – а рядом возвышалась скульптура «Танцующей Смерти» – ее позолоченные кости искривились в неестественном поклоне, а струны виолончели были натянуты так туго, что казалось, вот-вот лопнут.
Гости в траурных нарядах перешептывались, их кольца с черными камнями сверкали зловещими искрами. Воздух был густ от смеси дорогих духов.
– Спрячь конверт и ключ, – прошептал Адриан. Его пальцы в перчатках из тончайшей кожи на мгновение сжали ее запястье.
Валери сунула завещание в сумку, чувствуя, как Габриэль следит за каждым ее движением через толпу гостей, медленно попивая виски из бокала с гравировкой в виде нот. Хоть она еще не вскрывала конверт, знала одно точно – маэстро оставил ей какую-то правду. Ту самую, за которой охотился Габриэль и, возможно, вся мафиозная верхушка, смертельно боявшаяся ее разоблачения. Но была ли готова к этой правде сама девушка?
Ее взгляд неожиданно зацепился за портрет Джека Леймана – огромный, в золоченой раме с виньетками из нотных листов, будто даже смерть не могла прервать его музыку. Черная траурная лента, обвившая холст, была из чистого шелка-сырца, а ее концы скрепляла брошь с черным бриллиантом – слишком массивная, слишком холодная, словно специально подобранная, чтобы подчеркнуть: здесь скорбят по-богатому. Рядом стоял рояль цвета ночного шторма – его полированная поверхность отражала гостей, как тени в загробном мире. Крышка была закрыта, но все равно казалось, будто маэстро вот-вот сядет играть, а на пюпитре лежала последняя партитура, словно музейный экспонат, а не ноты живого человека.
Внутри у Валери все сжалось в тугой узел от осознания, что вся роскошь здесь не для почтения, а для демонстрации статуса. В следующее мгновение в ее голове прозвучала нота фа-диез – та самая, которую она увидела первой на пожелтевшей партитуре, лежавшей на пюпитре. На полях чернилами был выведен странный знак: две переплетенные латинские «V», похожие на крылья.
«
В этот момент мимо прошел еще один официант в черном. Не раздумывая, Валери выхватила с подноса бокал вина и, несмотря на дрожащие руки, залпом опрокинула его, зажмурившись. Вино обожгло горло, но вместо облегчения принесло привкус железа, словно она снова прикусила губу в ту ночь, пытаясь заглушить крик. Полумрак зала поплыл перед глазами, и Валери инстинктивно впилась ногтями в бокал, боясь упасть. «Только не здесь, не перед ними…» – но мир уже качался, как палуба корабля в шторм. Адриан едва успел подхватить ее под локоть.
– Эй, тебе плохо? – Его голос донесся сквозь плотный туман, затянувший ее мысли.
– О, как трогательно, – ее губы искривились в подобии улыбки. – Неужто сын империи Ридов обеспокоился чьим-то состоянием, кроме своего?
– Только твоим. – Он намеренно сделал паузу. – Мертвые не допивают вино. А ты – уже второй бокал.
– Со мной все в порядке. – Она резко отстранилась. – Лучше следи за своим языком. Или ты забыл, что он уже раз тебя погубил?
Окинув взглядом зал, Валери с горечью осознала: за годы ее отсутствия в мире шоу-бизнеса ровным счетом ничего не изменилось. Воздух здесь был густ от фальши, тяжел от роскоши и ядовит от притворного горя. Для большинства собравшихся эти поминки стали не данью памяти гению, перевернувшему искусство, а лишь поводом покрасоваться, посеять новые сплетни и, прикрываясь траурными вуалями, готовить сенсации для прессы. Среди этой толпы Валери наконец заметила Аманду – и сердце ее болезненно сжалось. Похоже, из всех присутствующих только они вдвоем действительно понимали, что значит потерять человека, бывшего для них целым миром. Того, кто освещал путь во мраке, шаг за шагом ведя за собой.
Сглотнув ком в горле, Валери вновь взяла бокал вина, но едва пригубила – напиток внезапно показался ей липким, как кровь. Горло сжалось, а в висках застучало. «Это просто вино, просто вино…» – но пальцы предательски дрожали, расплескивая рубиновые капли на траурные перчатки.
Где-то в отдалении Адриан, окруженный гостями, поднимал бокал с театральной легкостью: «Благодарю. Да, Джек действительно подарил мне любовь к музыке…» Его голос донесся будто сквозь воду, смешавшись с нарастающим гулом в ушах.
Пол поплыл под ногами. «Не упади. Не дай им увидеть слабость», – мысленно приказала себе Валери, впиваясь ногтями в ладонь. Ее взгляд отчаянно зацепился за портрет маэстро – этот якорь хоть как-то удерживал ее в реальности, где Габриэль, стоявший с женой напротив ансамбля, вел оживленную беседу с известным актером и его спутницей. Женщина под траурной вуалью улыбалась, но ее змеиный взгляд метал яд во все стороны. Как они могли… Как они смели…
Неожиданно Габриэль поднял бокал. Зал замер в ожидании начала этого фарса под названием «поминальный тост». В последний момент Адриан отошел от гостей и оказался рядом с Валери. Его пальцы сжали стакан виски до побеления костяшек, челюсть напряглась. И странно – дрожь в руках Валери вдруг сменилась ледяной яростью, будто его присутствие вернуло ей почву под ногами.
В внезапно возникшей паузе перед тостом, когда зал замер в напряженном ожидании, ансамбль тихо проиграл те самые новые роковые ноты – фа-диез, до, ля, си. Валери тут же заблокировала нахлынувшие воспоминания – теплая улыбка мамы, смех сестры, музыка из магнитола.
– Поднимем бокалы за Джека Леймана – человека, который верил, что музыка бессмертна. Жаль, он не успел закончить свое главное творение… Но, возможно, это и к лучшему. Ведь настоящее искусство рождается только в жертве. И кто знает – может, его последняя симфония стала тем самым шедевром, который он так искал?
После блистательной речи Габриэля в зале повисла звенящая тишина. Адриан замер, Валери сжала бокал до побеления пальцев – ярость рвала ее изнутри. Аманда же, так и не притронувшись к своему бокалу шампанского (лишь изредка водившая пальцем по его краю), поставила его на стол с едва слышным стуком. И тогда по залу прокатилась буря аплодисментов, вызвавшая на губах Аманды горькую усмешку. Ее черное бархатное платье, сливавшееся с тенями зала, лишь подчеркивало бледность лица, словно сама смерть уже обнимала ее за плечи, пока Габриэль Рид дирижировал этим мрачным спектаклем.