Рия Миллер – Симфония безумия: Реквием по лжецам (страница 12)

Темные переулки, где когда-то они с Эммой прятались от дождя, мелькали за окном как обрывки пленки.

«Нет. Больше никогда».

Его пальцы сжали руль так, что суставы побелели, повторяя цвет того самого платка, что теперь валялся в придорожной грязи. Легкое головокружение от виски давно прошло – его заменила хрустальная ясность ярости. Адриан Рид внезапно понял, что ведет машину абсолютно трезво: алкоголь выгорел, оставив только жжение в груди и одно желание – никогда больше не останавливаться.

Внезапно воспоминание пронеслось, как вихрь: он снова увидел себя «Призрачным гонщиком», рассекающим ночные трассы на раскаленном мотоцикле. Губы Адриана искривились в дьявольской улыбке, а в глазах вспыхнул знакомый огонь – тот самый хищный блеск, что зажигался в нем перед каждой гонкой, когда асфальт становился музыкальным станком, а рев двигателя – симфонией победы.

Парень был создан из адреналина и диссонансов3 – его кровь давно превратилась в бензин, а сердце билось в странном ритме, где рев моторов сливался с визгом шин в единую симфонию скорости. Спидометр пел сопрано на предельных оборотах, а пальцы Адриана, привыкшие выжимать из рояля ледяные пассажи и вытягивать из скрипки стонущие ноты, теперь сжимали руль с той же безупречной точностью. Дорога стала его новым музыкальным инструментом, а скорость – партитурой, где каждый поворот звучал как виртуозный аккорд.

Резкий поворот – шины взвыли, выплеснув в ночь едкий запах горячей резины. Красный глаз светофора мелькнул и погас, будто его и не было. Встречные машины проносились мимо, их клаксоны выли, как раненые звери, но Адриан уже не слышал ничего, кроме рева мотора, слившегося с грохочущим симфоническим металлом из динамиков.

И вдруг – шепот. Тонкий, дрожащий, как обрыв струны в последний момент перед концертом. Голос маэстро в голове Адриана:

«Закончи мою симфонию».

Холод пробежал по спине. Ладони, сжимающие руль, вдруг стали липкими от пота.

– Черт…

Он рванул руль влево, но было поздно.

Удар.

Грудная клетка сжалась как аккордеон, выбивая воздух с кровавым привкусом меди. Глухой, тяжелый, как падение рояля с десятого этажа. Тело дернулось вперед, а ремень врезался в грудь, перехватив дыхание. Лоб чуть не разбился о руль – в носу запахло гарью, маслом и едким дымом от перегретых тормозов. Машина, скрежеща крылом о бордюр, врезалась в остановку.

Тишина. Только прерывистое тиканье остывающего двигателя. Только хриплое, неровное дыхание.

И потом – скулеж. Высокий, дрожащий, как фальшивая нота в тишине концертного зала.

Три секунды. Три удара сердца, вырванных из грудной клетки. Три такта мертвой тишины, прежде чем Адриан разорвал кокон оцепенения – его пальцы впились в дверную ручку, словно в горло невидимого противника.

Вывалился – не вышел, не выбрался, а именно вывалился, как труп из разбитого гроба, – на асфальт, усеянный осколками стекла, блестящими, как слезы ангела-отступника. Колени встретили землю с мокрым хрустом – то ли гравий впился в плоть, то ли кости наконец признали свое поражение. Перед ним, в дрожащем круге света от разбитого фонаря, лежал щенок в неестественном изгибе, его рыжий мех слипся в багровые сосульки, а из полуоткрытой пасти стекала пенистая малиновая жижа, пузырясь при каждом хриплом выдохе – точь-в-точь как шампанское в бокале на последнем рождественском приеме у маэстро.

Звуки обрушились на него лавиной:

– Ты че, ослеп?! – хриплый крик из темноты.

– Кто-то вызовите полицию и скорую! – сорванный женский голос.

– Господи, да это же щенок…

Но Адриан слышал только одно – маэстро, смеющийся в глубинах памяти, тот самый смех, что когда-то звучал как контрабас в джазовом ансамбле.

«Слушай, Адриан, вот видишь – этот пес знает музыку лучше нас. Тявкнет – значит, здесь нужно пиано4. Зарычит – форте5. Попробуй, сыграй ему…».

Щенок захрипел.

Адриан попытался что-то сказать, но язык прилип к небу. Во рту было сухо и горько, как после трехчасового сольного концерта. Сердце колотилось, сбивая ритм – не в такт музыке, не в унисон мотора, а хаотично, как клавиши рояля, сорвавшиеся в свободное падение.

Он протянул руку. Пальцы дрожали. Те самые пальцы, что выжимали из рояля ледяные пассажи и каскады нот, теперь не могли коснуться даже этого теплого, дрожащего комка жизни.

Но когда он осторожно провел ладонью по вздыбленной шерсти, под пальцами забилось крошечное сердце – часто-часто, как шестнадцатые ноты6 в стремительном пассаже7. Теплая кровь щенка стекала на его пальцы, которые когда-то давили клавиши рояля до хруста. Теперь они дрожали, как струны на расстроенной скрипке.

Щенок мог выжить. И Адриан сделает для этого все.

Парень медленно, с бесконечной осторожностью подхватил щенка, прижимая к груди. Теплая дрожь маленького тела, прерывистые удары сердца под ребрами – вдруг это стало единственным, что имело значение.

– Держись, малыш, – прошептал он, и впервые за много лет его пальцы – эти изящные инструменты пыток и виртуозных пассажей – не дрожали, обретя новую партитуру в ритме маленького сердца.

***

Темные стены палаты сомкнулись вокруг Валери, словно ледяные пальцы мертвеца, медленно сжимающие горло. Смерть явилась без приглашения – нагло, цинично, оставив после себя лишь горький привкус недосказанности.

Аманда ушла. Та самая, что держала ее на плаву, чью преданность она принимала как данность, пока не стало слишком поздно. Теперь в голове звенела звенящая пустота, прерываемая лишь назойливым шепотом совести:

«Ты должна была… Ты обязана была…».

Но смерть не торговалась. Она просто забирала свое.

А стены продолжали сжиматься.

Валери свернулась калачиком на больничной койке, впиваясь ногтями в собственные колени сквозь тонкую ткань траурного платья. Так же она сидела тогда – когда вселенная раскололась на «до» и «после».

Обрывки памяти вспыхивали, как неоновые вывески в тумане: хруст лобового стекла, удушающий запах горящего бензина, пронзительный материнский крик, оборвавшийся на полуслове и… тишина.

Глухая, абсолютная, мертвая тишина.

Потом – эта же больница. Перебинтованная шея. Боль, разлитая по всему телу, словно ртуть. И тот самый врач с глазами как у дохлой рыбы, но с едва уловимой дрожью в уголках губ.

– Ваша сестра и мать…

Его голос дал трещину, но не от сочувствия – просто профессиональное выгорание, тысячный такой разговор за карьеру.

– …не удалось спасти.

Фраза ударила в висок, оставив после себя лишь глухой звон.

И вот она снова оказалась здесь. Снова в этой позе. Снова в одиночестве. Только теперь не было даже шока, а лишь леденящее душу понимание: смерть – единственная, кто никогда не передает. Она всегда возвращается.

За дверью, прижимая к груди перебинтованную руку, стояла Александра Рид. Швы горели огнем, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось за стеклом.

Через узкую прямоугольную вставку в двери она смотрела на сжатую, как пружина, Валери, готовую сорваться в неконтролируемое падение.

Она знала эту боль. Знала слишком хорошо.

Тихо выдохнув, Александра стиснула зубы и перевела взгляд на врача. Тот листал историю болезни, бессмысленно щелкая авторучкой – монотонно, как тюремные часы, отсчитывающие последние минуты.

– Долго ли она так продержится? – голос Александры прозвучал хрипло, как будто горло было пересыпано пеплом.

Врач медленно поднял глаза. Его взгляд был мутным, будто он смотрел не перед собой, а куда-то сквозь время.

– Валери пережила больше, чем положено в ее годы. – Пауза повисла густо, как йод в спиртовом растворе. – Я знал ее мать. Селену Вайс. Мы… учились вместе в школе.

Его пальцы непроизвольно смяли уголок страницы.

– Когда Бог создавал голоса, для нее Он взял частицу собственного. Но искусство… – Он резко замолчал, словно наткнулся на невидимый барьер. – Селена просила передать вам: если музыка ее убила, то дочь должна ее воскресить.

Щелчок ручки прозвучал, как выстрел. И в этот момент… Пронзительный звонок разорвал тишину, заставив эхо носиться по стенам, как затравленный зверь. Александра на автомате поднесла трубку к уху, даже не взглянув на дисплей.

– Александра… – голос на том конце провода звучал устало, почти по-отечески. – Твой мальчик опять сыграл не ту ноту.

Она не ответила. Просто сжала трубку так, что костяшки пальцев побелели.

– Разнес остановку на Темной Берситке. Чуть не прихлопнул какого-то пса… – последовала напряженная пауза. – К счастью, наши люди успели убрать полицию из протокола. Но, понимаешь… – Он сделал еще одну паузу, намеренно затяжную. – Боссу это не понравилось. Он считает, что Адриан слишком часто выходит за рамки, а особенно теперь после заявления о том, что собирается вернуться к музыке.

Губы Александры задрожали. Она знала, что значит «не понравилось». Последний раз, когда «босс был недоволен», ее возлюбленного нашли в концертном зале с перерезанными струнами рояля, запутавшимися вокруг шеи, как удавка. В тот день она должна была получить кольцо с бриллиантом, а вместо этого получила пулю в сердце. Кто-то решил, что счастье Александры – это слишком дорогая роскошь для этого мира.

– Что ему нужно? – прошептала она, чувствуя, как мир вокруг снова начинает погасать.

– Он хочет встречи. Завтра. В любимом месте. – Очередная давящая пауза. – И, Александра… Пусть Адриан возьмет скрипку. Босс любит, когда он играет именно на ней.